Попытки Хрущёва реформировать партийную систему

Вот ту глупость, которую все говорят: глупость, глупость - промышленная партия и сельскохозяйственная партия. На самом деле это, понимаете, на уровне подсознания - ощущение, что нужна конкуренция, нужны две партии, нужно, так сказать... Я говорю: «Зачем?» А он говорит: «А очень просто. Ты понимаешь, ведь от округа в Верховный Совет идёт один человек. А кто пойдёт? Промышленный секретарь первый или сельский первый? Вот они и начнут конкурировать». То есть вот на таком уровне, понимаете, может быть, не высоко теоретическом, а на таком чисто, так сказать, ну, что ли, внутреннем каком-то ощущении, что менять надо, надо создавать, так сказать, механизм жизни, механизм борьбы. И, безусловно, до конца он этого не понимал и не мог понять, что весь этот слой, гигантский слой партократии, который создан, новые классы и так далее, что он его уничтожит. Потому что это новый класс и должен был его уничтожить. Значит, я долго спрашивал у него, постоянно спрашивал и возвращался к этой теме: ну почему, почему в 56-м году он решил, что нужно, так сказать, вот с этим заканчивать? Он мне сказал: «Потому что я жил в 17-м году». Вот что он мне ответил. Я начал это дело, так сказать, углублять и так далее. Он рассказал, с чем он шёл в революцию, что он получил, что получили его товарищи, какие были надежды, что связывалось с именем Ленина для них и так далее. И когда он получил возможность хоть в чём-то, хоть в чём-то, так сказать, вернуться, хоть что-то восстановить, он говорит: «Для меня не было проблемы. Если бы я и сейчас начинал, вот зная, что меня уберут, снимут и так далее, я всё равно это сделал бы. Я бы всё равно это сделал. Потому что на мне, когда я стал, так сказать, понимать значительно больше, на мне всё время висело, что мы повернули не туда». Так вот, Никита делал, да, какие-то, безусловно, так сказать, прожекты, которые были на таком уровне, недостаточно высоко теоретическом, продуманном и так далее. И он всё время встречался с этим сопротивлением. Вот никак не мог понять, почему он даёт хороший приказ, распоряжение и так далее, а дальше это уходит и глохнет, глохнет, глохнет. И вот отсюда именно и были эти многочисленные, по два часа, по три часа его речи, его попытка обратиться к народу через голову этого слоя. Вот если вы сейчас возьмёте 61-й, 60-й, 63-й год и всё, по любому поводу, ну, даже по поводу кукурузы, допустим. Так. Ведь любое дело, если его продолжить дальше за определённую грань, любое позитивное дело превращается в свою противоположность. Так же и кукуруза. Кукуруза действительно замечательная вещь. Но как только вы начинаете это дело продолжать дальше определённой грани, то она превращается в глупость. Ну, у нас в этом смысле опыт огромный. И мы это позитивное дело, которое он пытался привнести сюда и так далее, конечно, превратили в глупость, потому что в Воркуте, например, не надо, может быть, сеять кукурузу, а где-то нужно и много, и всё. Но сама ситуация, когда генеральный секретарь или первый секретарь должен заниматься технологией и так далее, абсурдна и глупа. А за всем этим было только одно - вот, перекинуться через эту реку, заполненную людьми в серых пальто и в шляпах, и в чёрных «Волгах», чтобы обратиться непосредственно к людям. Если сейчас вы посмотрите доклад о Сталине, ну, вы понимаете, он не выдерживает никакой критики с точки зрения, так сказать, даже того понимания марксизма, которое было в 56-м году, если говорить о теоретическом уровне. Ну никакой критики, это совершенно на вот таком, даже не могу сказать, среднем уровне, ну, набор каких-то фактов и так далее. А на самом деле это был величайший подвиг, ведь отважиться на то, чтобы сделать то, что он сделал... Мне кажется, его надо судить не по этим законам, которые придумывают, так сказать, борцы против коммунизма и так далее - нет, он хотел дело, которому он отдал свою жизнь, которое он начинал, он хотел его вот в то русло, в русло... я всё время говорю это слово - справедливости, его понятие о справедливости, о честности, вот в это русло вернуть. Мне кажется, не более того. Я думаю, что он не отдавал себе отчёта, так сказать, что он разрушает коммунизм или не разрушает. Но когда, конечно, он сделал этот первый шаг, и когда началась реакция и так далее, он испугался, с одной стороны, этой реакции, с другой стороны, безусловно, всё окружение держало руку на его горле, он не был свободен, никто из политических деятелей не свободен. Понимаете, нет свободы.