С чего для меня началась оттепель

Может быть, с повести Эренбурга, которая так и называлась — «Оттепель». Это его первая повесть, её раскритиковали. Но это была добрая, хорошая повесть, хотя написана она, конечно, очень «в папахах». Эренбург вообще в большой мере журналист, и работал много, часто — как журналист. Вот это всё и была оттепель. И она действительно была как весна — радость. Люди надеялись, люди стали работать. Те, кто долгое время ничего не делал — они писали, вспоминали, выступали. Это было очень горячее и интересное время в нашей литературе. И вот в самом конце 55-го года был создан альманах «Литературная Москва», членом редколлегии которого я тоже была. А главой у нас никого не назначали, и мы никого не выбирали, но так получилось, что Казакевич, который был членом этой редколлегии и очень увлёкся этим изданием, в сущности стал главой. А это был очень интересный человек, очень стоящий, настоящий коммунист, настоящий советский человек с большой буквы, так сказать. Он занимался этим альманахом очень увлечённо. Да и мы все, собственно, тоже. И вот его продавали в последний день 20-го съезда — что тоже было для нас крайне приятно. Она в Кремле, на съезде. Но уже тогда в «Литературной газете» поместили разгромную статью против этой первой книги. Уже велись по этому поводу всякие выступления, очень разные, иногда весьма неприятные. И, в общем, так сказать, голубой картины не получилось. Было трудно, но интересно. И всё-таки была какая-то вера в то, что правда победит, что истина будет восстановлена. Ведь довольно быстро после смерти Сталина началось какое-то движение, чтобы оправдать невинных людей, чтобы защитить их. И это всё было для нас нашей жизнью. Это была огромная радость для всего общества. Но в обществе разные люди, и были те, кому всё это, очевидно, было неприятно. Видимо, они не хотели этого и, так сказать, искали какие-то пути, чтобы всё остановить. Я не вижу каких-то отдельных порогов — это была вся атмосфера нашей жизни. Можно было говорить о чём-то, о чём раньше не говорили. Можно было спросить: а за что человека посадили, если он сидел? А в чём он виноват? А виноват ли он? Это уже было огромным выходом для наших чувств, для нашей души вообще. Ну и потом было ясно: сейчас должны быть какие-то огромные перемены. Это был воздух, которым мы дышали. И перемены могли быть только к лучшему — так думала я. Но, вероятно, были какие-то более могучие силы, которые старались этот процесс затормозить, задержать, по-прежнему оклеветать кого-то, по-прежнему обмануть в чём-то. Но личность Хрущёва... Очень быстро мы в него поверили. Он сам был как-то увлечён всем этим. Видимо, для него, как для человека, всё происходящее тоже было нелегко и непросто. И он был какой-то вестник того, что перемены будут. Что так жить нельзя. Что будем жить по-человечески. Не боясь спросить: за что посадили человека? А правильно ли посадили? Мы же даже такого себе позволить не могли — просто сказать: правильно ли посадили? Раз посадили — значит правильно. Как же иначе? Это ведь было совсем скоро после всей истории с Пастернаком... Но это уже было что-то невозвратимое. Я не помню — он уже тогда умер или нет, наверное, ещё нет.