Хрущёву было с нами интересно

Если бы в нашем руководстве, в этой среде, было больше таких людей, как Хрущёв, то, мне кажется, было бы больше и правды, и непосредственности, и желания восстановить какие-то разрушенные явления в их первоначальной целостности. Ему так было интересно с нами, ему так хотелось поговорить, так хотелось рассказать побольше. В этом было что-то для меня очень приятное, очень располагающее в его пользу — потому что не было в нём никакой скованности, никакой чопорности, ничего такого, что бы затрудняло общение. Но для меня всё это закончилось довольно трудно, потому что он явно был настроен против меня. Его, безусловно, неверно информировали — о той очень скромной роли, которую я тогда могла играть. Я, собственно, никогда особенно и не была никем... ответственной — даже не знаю, как это сейчас сформулировать. В общем, вот такой была эта встреча, и я понимала, что теперь мне предстоят после неё какие-то немалые трудности. Уже на следующий день я думала, что, наверное, мне придётся куда-то писать, что-то объяснять. Но у меня не было особых возможностей с кем-то советоваться — всё нужно было решать самой. Должен был быть пленум Союза писателей, и я надеялась, что там смогу получить какую-то поддержку. Но тут я заблуждалась, потому что люди, которые действительно понимали, что происходит, и которые охотно бы меня поддержали — у них было меньше возможностей, чем у тех, кто хотел это использовать в свою пользу. Он говорил — и было ясно, что его совершенно неверно информировали о той простой, очень будничной деятельности, которой занимались я и мои товарищи в «Литературной Москве», и что он был настроен против нас. Это нужно было как-то преодолеть, и в том разговоре это было очень трудно. Я сделала всё, что могла. А что будет дальше — об этом оставалось только думать. Но я повторю: что касается Хрущёва как такового — он произвёл на меня очень обаятельное впечатление. И мне казалось, что если бы рядом с ним были люди более высокой культуры, может быть, более образованные, чем он, то они бы разобрались в той ситуации, которая складывалась в нашем искусстве, в нашей литературе, и помогли бы развитию событий — нормальному, справедливому развитию событий. А это, конечно, было бы великим благом — даже и сейчас — если бы эти добрые силы, эти живые силы, это искреннее желание добиться правды снова не были бы заторможены.