После показа

Ну вот, когда фильм уже был закончен, мы его показали дирекции. Директор распустил худсовет и попросил меня с группой зайти к нему для конфиденциального разговора. Директором тогда был Сурин — Владимир Сурин. Он сказал: — Гриша, как вы сами оцениваете свой фильм? — Я думаю, что там есть много вещей, которые не получились так, как я хотел. Особенно у меня не получился темп, в котором едет поезд, где Шурка встретилась с Алёшей. Поэтому я просил бы дать мне дополнительно несколько тысяч, чтобы я мог заменить этот проход поезда. — Если бы картина получилась, я бы вам и 25, а не 5 тысяч дал. А так картины нету. Тут мне стало как-то не по себе. Я спросил: — Почему вы считаете, что картины нет? — Ну что же, не зря же вас останавливал ваш директор. Директор картины, Данильянц, действительно несколько раз останавливал съёмки, лишал меня возможности снимать кое-какие эпизоды, которые мне были дороги. Потом я, конечно, придумывал, как обойтись без них, но это была серьёзная борьба. А тут директор студии уже счёл, что картина плохая, и стал объяснять мне, почему. Он сказал: «Вот у вас советская женщина изменяет мужу. А разве так поступали советские женщины? Миллионы женщин ждали своих воюющих мужей, когда те вернутся, и были им верны. А вы, значит, оскорбляете огромное количество — миллионы советских женщин». Я ему попытался объяснить, что я рассказываю не о миллионах женщин, а о конкретной женщине. Искусство вообще рассказывает о конкретном человеке. А он: «_Ну надо же обобщать! Надо типичное показывать! А вы что показываете? Вы показываете нетипичное. Для советского человека нетипично, чтобы он изменял». И вроде бы нечем крыть. Тогда он привёл ещё один аргумент. Сказал: — Помните, вот Симонов опубликовал в газете, не помню в какой, письмо одной гражданки. Она писала мужу на фронт: ты, мол, воюешь, а жизнь проходит, молодость уходит, поэтому ты уж там воюй, занимайся своим делом, а я буду заниматься здесь своим — то есть блядством. Это письмо действительно было опубликовано. Я его помнил, потому что вся армия его читала. Симонов тогда гремел. И Сурин говорит: — А вы знаете, я в то время был политруком воинской части, лётной. И люди, прочитав это письмо, отказались вылететь на боевое задание. Вот до чего доводят такие публикации. А вы сейчас повторяете то, что сделал тогда Симонов. — Вот если бы на моём месте сейчас сидел мальчик, он бы вам поверил. А я не мальчик. Я всю войну провоевал и знаю, что если бы часть отказалась вылететь на боевое задание, её бы расстреляли. И первым, кого бы расстреляли — это был бы политрук. Раз вы сегодня мне это рассказываете, значит, вы врёте. Вот до такого разговора дошло. Он сказал: — Позовём прокатчиков. Пусть они посмотрят фильм. Прокатчики посмотрели через несколько дней и сказали: — Нет, он никакого интереса у зрителей не вызовет. — Ну вот, видите, — сказал Сурин, — и прокатчики говорят. Надо менять. Финал уберите — ваш герой умирает, финал не нужен. То, что женщина изменила — тоже не нужно. И это не нужно. И это. Я понимал, что от всей картины остаётся телеграфный столб от новогодней ёлки. Тогда я воспротивился. Я сказал: — Я не буду ничего делать. Плохой фильм? Кладите на полку. Но я сам собственными руками ничего вырезать, переделывать не буду.