Показ «Сорок первого»

Я такой всегда самоед. Мне всегда многое не нравилось. А больше всего мне не нравился «Сорок первый». Сейчас я его люблю больше всех своих других картин. А тогда я видел в нём только свои ошибки, которые не сумел профессионально исправить — вот из-за своей непрофессиональности не сумел всего сделать, на что надеялся. Но я считал, что в смысле идеологии там всё правильно. И вот, значит, Худсовет смотрит мою картину, а я сижу в предбаннике — решил сохранить, так сказать, нервы. Хотя очень нервничал. Сидел, ждал, как присудит суд. Я ждал больших неприятностей — и понимал, почему они будут. По той же причине, что у меня положительно, объективно показан белогвардеец. Я вовсе не показал его как сукиного сына, как насильника, а показал как нормального человека со своими убеждениями. Который, кстати, к финалу говорит: «Если мы уйдём в сторону, а вам отдадим землю — вы такое на ней натворите!» И там — многоточие. И вот это всех очень волновало. Сейчас-то мы знаем, что натворили. И это не мой текст — это текст Лавренёва. Но он очень пророческий. И вот, значит, фильм кончился. Я это уже слышу по аккордам музыки. Жду, думаю: сейчас выйдет Пырьев — вот он мне сейчас выдаст. А никто не выходит. Я уже начал волноваться ещё сильнее. Вдруг выходит Пырьев. Один. Направляется ко мне. Я думаю: «Ну, оправдываться не буду. Что он скажет — буду молчать. Потому что, ну что уже оправдываться? Всё снято». Пырьев подошёл. Я вижу — он бледный. Думаю: «Ну, сейчас мне...» А он говорит: «Григорий…» Обнял меня и поцеловал. И вот сейчас я вспоминаю это с волнением, потому что я ожидал всего, но чтобы Пырьев кого-то поцеловал — это просто… Потом он сказал: «Пойдём за мной». Я пошёл за ним в кабинет, и он подарил мне ту самую записку Колтунова. Сказал: «Береги. Это тебе на память». Это одна из самых дорогих моих памятей. У меня где-то есть папка… Я вот перед сегодняшним днём искал, но, к сожалению, у меня такой беспорядок в архиве, что не нашёл. Но я её найду.