В истории нет сослагательного наклонения

Вы понимаете, жизнь устроена так, что всё до конца просчитать невозможно. Это вам только рассказывают в университете, когда преподают теорию игр, или в Генштабе, когда они там играют в свои игры. Хрущёв понимал, что война начаться не может. Если начнётся война на Кубе, прозвучит первый выстрел — всё покатится по другому сценарию. Решать уже будут военные: генерал Плиев, а не он — там связи нет. Поэтому его задача, как, кстати, и задача Кеннеди, заключалась в том, чтобы этого не допустить. А рассчитывать, что будет потом, — это всё равно как обсуждать: вот помрём когда-нибудь, и что же потом будет? Ну, более-менее знаем. А дальше кто-то начнёт говорить, что есть загробный мир. Вот для Хрущёва, так же как и для Кеннеди, после первого выстрела начинался уже загробный мир. Кстати, и в прямом смысле тоже. Хрущёв, конечно, понимал, как и Кеннеди, что после первого выстрела дипломатия уйдёт — начнётся война. А генералы — они по-другому воспитаны, они будут защищаться. И Хрущёв прекрасно знал, что на Кубе больше шестидесяти тактических ядерных зарядов: бомбы, мины, крылатые ракеты. И неважно, разрешил он или не разрешил их использовать — связи нет, на тебя нападают 250 тысяч американских солдат. Тебя 50 тысяч, тебя бомбят, и ты знаешь, что можешь их всех разбомбить в ответ. Конечно, в такой ситуации они бы применили тактическое ядерное оружие. И Кеннеди пришлось бы объяснять американцам: флот потоплен, из 250 тысяч вернулось 50 или 30 тысяч, погибло больше людей, чем за всю Вторую мировую. Что делать? Сдаться Хрущёву. Хрущёв тоже не хотел загонять Кеннеди в такую ситуацию, когда тому пришлось бы начать войну в Европе. Поэтому для него это было крайне важно. А все эти разговоры — разрешал, не разрешал, есть подпись, печать или нет — это всё для маленьких. Я в своих лекциях спрашиваю отставных американских генералов — они ко мне приходят: «Вот такая ситуация — вы бы применили ядерное оружие без разрешения президента?» Они смеются: «Конечно. Иначе ты — предатель». Генерал Плиев прекрасно помнил судьбу генерала Павлова. В начале 41-го года тот следовал всем приказам Сталина. В результате его разбили, немцы пошли на Москву, а Павлова расстреляли как изменника Родины. И Плиев совершенно не собирался становиться вторым «изменником Родины». Безусловно, он бы вывел эти крылатые ракеты — для чего они у него там были? И в нужный момент он бы выпустил их по кораблям, потопил бы флот. У этих ракет была достаточная дальность. А наземные силы, уже высадившиеся, он бы подождал и разбил — у него были ФКР, фронтовые крылатые ракеты, они били на 180 километров. Было шесть ядерных зарядов и ещё простые, которые стреляли на 30–40 километров. И как раз это была идеальная ситуация для применения этого оружия — как учили в академии Генштаба: противник сконцентрировался на берегу, все вместе, кучей — ты двумя-тремя ударами уничтожаешь эту группировку и ждёшь следующего вторжения. Конечно, от Кубы ничего бы не осталось — Кеннеди бы её тут же разгромил, но тогда речь шла бы уже не только о Кубе. Если судить по тому, что мы знаем сейчас, то, по крайней мере, до среды ничего бы не произошло. Люди, близкие к Кеннеди, говорят, что они для себя приняли решение выжидать до среды. Весьма возможно, что первый шаг сделал бы Кеннеди. Возможно, он бы вышел и сказал: «Хватит. Я вас очень прошу — заберите ракеты». А он уже говорил это один раз — просто мы об этом не знали: «Заберите ракеты, и я не буду нападать на Кубу». Он тоже понимал свою ответственность. Он знал, что когда его войска выйдут на исходные позиции, он должен будет сказать: «Или я договорился с Хрущёвым, или я нападаю на Хрущёва». А вот что было бы в четверг — этого мы уже точно не знаем.