Как мы избежали расстрела

А потом пригнали, там уже лес, вечер, начало вечера. Нас окружили, поляна такая и бараки, бараки, бараки там. А там были рабочие наши, русские, в бараки угнанные на работы. Они не были заключённые, они были рабочими там. А начальства уже нет, это 26-е апреля было 45-го года. Начальство убежало, они там и разгрузили кое-что уже, ходили. А нас пригнали, окружили, и мы лежали, кто мог ещё, знаете, полуголодные там, еле кости… У меня было 48 килограмм и всё, весу. Интересно у нас, эсэсовцы окружили, а из бараков вышли девушки и мужики и хлеб, картошку несли. А у нас расстояние метров 25 примерно. Какой-то я был интересный человек: или не боялся смерти, или что. Взял, оторвался, не сказал эсэсовцам ничего. Меня ни эсэсовцы не стреляют и не «geht zurück» там, назад… Я пошёл, забрал, дали хлеб мне, свою картошку там. Принёс своим ребятам, и сам, и посидели, подкрепились немножко. Понимаете? И никто… Я бы мог затеряться там, у меня полосатая одежда, а там могли свои как-то и обняться: «Ой, это мой брат или сестра», или другое, понимаете? А никто. И вернулся, а эти эсэсовцы, как глаза им закрыли: ни «halt», ни «zurück», ничего не сказали. А потом начало смеркаться, там барак, столовая громадная, длинная. Загнали всех, чтобы никто в лес не убежал, загнали в барак, окна, решётки железные тут и на дверях. Эсэсовцы тут, и с автоматами там внутри. А мы, у меня было 11 человек своих, там из Донецка, из Запорожья были, из Минска были некоторые. Ну, вот кучка своя, знаете? А я как-то всегда старался там не ругаться, это как-то… Ну, есть люди, которые благородные более, знаете, такие. Я к этим примыкал. Как-то я не любил эту компанию, ещё и в Запорожье жил, и в Славянске, где ругаются, я там не мог, мата не мог переносить, понимаете? Мне на язык не приходили эти слова. И я старался, чтобы у меня ребята были такие, знаете, положительные. Когда нас загнали в столовую, вот приходит из цивильных, гражданских мужчина, они же видели нас. Меня там: «Вот, вот пойдём, я вам покажу, карта есть». И приходит до коменданта, который старший, и говорит: «У нас супа много осталось, а не едят. Пусть ваши заключённые покушают». А это была столовая, что нас загнали, где кушали. Но столы все в стороне, а миски там начали давать. А тут приходит вот этот и говорит, что там суп остался. А нас 11 человек, я 12-й, были возле самой двери, как-то так получилось. А эсэсовец говорит: «Да, да. Пойдём, пойдём». Он предложил, чтобы оно не пропало, они не ели, голодные. А сколько нас ещё будут гнать? Кухня была отдельно. Мы бачки взяли по 40 литров и принесли. И коридорчик вот такой, а уже ж поздновато было, и я ребятам говорю: «Слушайте, давайте мы это…». А эсэсовцы, как нужно, взяли эти, что внутри. Они не пришли сюда, сказали, что уже всё, а ушли до своего конвоя. А тут уже другие конвои, а они не сказали, что уже всё. А я последний иду-то, ребятам шепнул: «Давайте скажем, что ещё эсэсовцы пошли, а мы, – уже темно стало, – ещё бачки возьмём». А эти что-то не знали, ему-то не сказали, что уже всё. А он думал, что ещё носят… Я говорю: «noch gib wollen», — по-немецки говорю: «noch gibl», а он: «ja-ja, оп-оп». И выгнал нас, все 12 человек. Конвой ушёл, а эти не знали, а те ушли, и мы остались в вакууме. А тут рядом лагерь, там 10 метров, вот, под проволокой. Ну, мы вышли, проволоку подняли и попали… А лагерь разбит на три секции: женский, семейный и мужской. Это лагерь гражданский, проволока без электричества, тут колючая проволока. Ну, мы подняли проволоку и как щуры, как коты под неё. Двое держат эту проволоку, а те пролезают. А те люди, которые видели нас, ребята: «Как вы? Быстренько давайте». И после нашу одежду полосатую сняли, принесли там всякое. Мне баварскую какую-то принесли одежду, я переоделся. «А откуда ты?» То из Минска, то из Киева, то из Запорожья, из Донецка… И Славик Кузнецов, мой друг самый лучший, он в Киеве в институте учился и попал, вот его захватили немцы и тоже в Германию. А мы там подружились и такой близкий, он хороший человек, умный, знал даже немецкий язык хорошо. И вышли, и в лагерь залезли. «А ты откуда?» – их поразбирал. «А ты?» – «А я из Запорожья». – «А тут в третьем бараке девушки с Запорожья есть». И меня повёл тот парень, там уже разгородили секции вот эти, уже были проёмы. И девчата там: «Я, – говорит, – с Большого Токмака». Район Большой Токмак в Запорожской, слышали? Был Малый Токмак и Большой Токмак в Запорожской области. Говорит: «Ой, быстро, Ваня», – она меня, Мария Авраменко, даже и фамилию я ещё помню. Авраменко Мария. И её две сестры двоюродных, тоже угнали их, работали там. «Бери быстро, мы…» Принесли мне платья, надели платье, пришёл парень, то есть машинкой мне на голове полоска была прострижена, что я заключённый, понимаете? Пришёл, постриг меня, надели хусточку, платок на меня, чулки надели. И лицо, у меня зубы выбиты были. И я девушкой стал там. И три дня меня скрывали. А тех погнали, всех постреляли. А мы остались все живые, эти 12 человек остались все живые. Ну, те, которые в мужской… Там были люки такие в потолке, ну, душники. А их туда позагоняли, если будут искать. А там нам, наверное, не искали. Их утром погнали, я не знаю, никого не осталось в живых, всех постреляли. И когда кончилось всё, мне три дня переодевали, меня пришёл, побрил, то, сё. И я стал чистенький такой, как девочка стал. Ну, и когда американцы зашли, то я всё сбросил, другое было, которое мне надели в первый раз. И говорят: «Американцы… Уже уехали наши из города». Ну, тут я уже всё, уже свобода, я уже не боялся никого. Там люди, которые были на работу угнанные, на вот это, ну, молодёжь большинство. Ну, и некоторые семейные были.