Мама за меня очень боялась

Пошли потом собрания страшные — всё это жуть совершенно полная. И вот тогда началась депрессия. Я помню, мать моя, она же человек тридцать седьмого года... Она читала — если во всех газетах крыли меня, значит, как врага. Посмотрите, вот там висит плакатик. «Рабочий и колхозница» — мухинский — выкидывают шпионов, диверсантов каких-то и книжку, где написано «Треугольная груша». То есть, понимаете, вот этот плакат, агитплакат какой-то, это было расклеено по стране. И вот я прятался в Латвии, считал, наивно, что меня никто там не найдёт. Иду — и вдруг ночью вижу: плакат висит. Ну, думаю, меня уже определили, всё такое. И позвонил маме американский корреспондент Ассошиэйтед Пресс и говорит, что, мол, про меня не слышно, пошли слухи, что я то ли застрелился, то ли ещё что-то. И говорит: «Госпожа Вознесенская?» — «Да». — «Скажите, правда, что ваш сын застрелился?» А я полгода боялся, что телефон прослушивается, боялся ей звонить. И она с трубкой рухнула прямо, без сил. Вот это страшно, понимаете? А так… мы выжили. Потом никого не посадили. И, в конце концов, обошло нас. Но вот такие вещи — страшные. Там или Шагинян, или, скажем, кто-то ещё, Дудинцев — у него инфаркт был. Понимаете, это всё — ломкие нервные системы.