Крах карьеры на киевской киностудии

Крах моей карьеры на Киевской киностудии... Дело в том, что всё началось с того, что меня повысили. В то время Украина должна была праздновать 800-летие объединения Украины с Россией. И по этому поводу нужно было поставить какой-то юбилейный фильм. А меня — решили, что я такой активный человек, могу этому способствовать — назначили вторым режиссёром. Это было повышение с ассистента. Вторым режиссёром к Левчуку — тогдашнему процветающему режиссёру на студии. Я взялся за дело самым активным образом и очень скоро понял, что всё это просто безнадёжно. Потому что задания, которые я получал... Ну, я же работал с Роммом, я уже понимал, что такое задания. Да и не зря учился во ВГИКе всё это время. Я понял, что это просто — ну, на голову не наденешь. А самое главное — я просчитал длительность фильма по сценарию, и оказалось, что он где-то на четыре серии, а нужно снять одну. И срок очень короткий. Правда, этот срок был определён юбилеем и постановлением ЦК КПСС. Тут уж деваться некуда — надо выполнять. В общем, всё, что мне поручали, я делал честно и с энтузиазмом. Хотел принести пользу, зарекомендовать себя как специалиста и всё такое прочее. И тут состоялось открытое партийное собрание — показуха на студии, на которой выступал Левчук. Кстати, он был не один — у него был со-режиссёр, другой режиссёр — народный артист, великолепный украинский актёр Марьян Михайлович Крушельницкий. Просто актёр от Бога. Но, к сожалению, никакой он не кинематографист и не режиссёр. Ну, другое дело. Вот им вдвоём это и поручили. И я слушал выступление своего шефа и думал: ведь он всё врёт. Он говорит, что, выполняя указание партии, мы сделаем эту картину к сроку и так далее. А я знал, что к указанному сроку фильма не будет. Потому что сценария ещё нет. Точнее, он есть, но он на четыре серии, а нужно снять одну. А четыре серии за такой короткий срок не снимешь. Одну — ещё как-нибудь понатужимся, но четыре — невозможно. Просто у меня уже было серьёзное недоверие к сценарию, отрицательное отношение. А в президиуме сидел автор сценария. Кстати, он тогда был председателем палаты национальностей в Верховном Совете — большой начальник. А в то время с такими начальниками нужно было быть очень осторожным. Но я прошёл войну, и у меня уже был рефлекс — идти на опасность. И я считал так: самая большая для меня опасность — это остаться крайним. Я предвидел, что будет дальше. Картину не снимут. Народного артиста Крушельницкого не тронут — он же народный артист. Левчука тоже — у него связи. А вот второго режиссёра очень легко обвинить во всём. Поэтому, когда Левчук на собрании стал меня хвалить, говорил, что я проделал большую работу, я понял — вот самое время от этого дела оторваться. Я выступил и сказал: «Да, всё это верно, мы стараемся, но должен честно сказать — картины к юбилею не будет». О! Что тут началось! В то время же на собраниях было единомыслие, не как сейчас. Все были очень возмущены моим заявлением. А Корнейчук сказал: «Простите, но такие вещи надо аргументировать». Я ответил: «Пожалуйста. Картина, я её промерял, — на четыре серии. Вам надо её сократить. Когда вы будете её сокращать — не знаю. А времени уже нет. Мы уже потратили два миллиона. У нас даже главных героев ещё нет. Поэтому я не верю, что будет картина. Просто знаю производство. Не будет картины. И, кроме того, мне кажется, что и по содержанию сценарий довольно слабый». Ох, что было! Решили, что человек сошёл с ума. А я не сошёл. Я просто понимал, что по-другому действовать тогда нельзя. И я сказал: пожалуйста, я объясню, почему. Он (автор сценария) потребовал: «У меня приняли и утвердили этот сценарий. А вы говорите, что он плохой?» Я говорю: «Да. Я знаю, что вы уже получили деньги за него. Но, тем не менее, я должен это сказать. Какие у меня претензии? Меня всю жизнь учили в наших вузах, что понять историю можно только с точки зрения борьбы классов. Давайте подойдём к вашему сценарию с этой точки зрения. Получается: поляки — сволочи, татары — обезьяны, а русские — тяти». По-украински «тятя» — это что-то вроде «милый» или «куколка», ну, что-то хорошее. Он говорит: «Так что, Вам не нравится, что Украина объединилась с Россией?!» А я уже тогда понимал, что на демагогию надо отвечать демагогией. Я сказал: «Как не нравится? Я счастлив, что Украина объединилась с Россией, что мы вместе строим социализм как братья. Я этому рад. Но вы восхваляете русского царя Алексея, которого даже официальная русская историография считает бездарным царём. Почему он у вас герой?» Он говорит: «Он взял Россию под свою высокую руку». Я говорю: «А кто бы такую богатую страну не прикарманил?» Ну, тут всё. Стали кричать: «Гнать его из партии! Он сумасшедший!» — и прочее в том же духе. Я был вынужден замолчать — в этом шуме, размахивании руками и криках. Все демонстрировали свою верность социализму. А почему я себе позволил так говорить? А потому что было уже хрущёвское время. Уже можно было. При Сталине — да, при Сталине нельзя было даже подумать об этом. А тут я ещё надеялся, что выплыву. Ничего страшного. Ну, что со мной сделали? Меня просто уволили. Не давали работы. Но ведь не сослали в тюрьму, не посадили в лагерь, не отбивали печёнки следователи. Это уже была «оттепель».