Закулисные разговоры о свержении Хрущёва

Я часто встречался на дружеской основе с заведующим административных органов Центрального комитета партии Николаем Романовичем Мироновым. Уже летом, даже в начале лета 1964 года, часто гуляя по окрестностям Усово, где расположены правительственные дачи, и уходя вглубь березняка, мы часто разговаривали о положении дел в стране, о положении в партии. Я не был членом Центрального комитета партии тогда, я работал заместителем заведующего отделом Центрального комитета партии по связям с коммунистическими рабочими партиями социалистических стран, во главе которого стоял секретарь Центрального комитета партии Юрий Владимирович Андропов. А Миронов был членом Центрального комитета партии. И часто в разговорах, касаясь тех крупных недостатков, которые назревали в нашем обществе, я ему говорил: «Слушай-ка ты, ты же член Центрального комитета партии, с тебя и с других спросится за всё, что делается в стране и в партии. Вы не можете быть безмолвными, понимаете, свидетелями происходящих явлений». Он по своей натуре был человеком смелым и решительным. И он, конечно, совершенно правильно понимал мои упрёки в свой личный адрес. Надо сказать, что таких откровенных разговоров по поводу положения дел в стране и в партии у меня, кроме него, из круга средних руководящих работников партии, партийного аппарата больше ни с кем не было. У меня были откровенные беседы со своими товарищами по войне, по фронту, по институту и так дальше. А партийные, так сказать, руководители – это был единственный человек, перед которым я мог открывать свою душу. Это был Миронов Николай Романович. Я думаю, что и я ему был нужен для того же. Человек не может вариться в своём собственном котле. У него должны быть какие-то душевные извержения, душевный выброс его разума, его мыслей, чувств, ощущений и так дальше. И мы по существу были едины с ним в оценке того, что Хрущёв стал тормозом общественного развития страны. И постепенно, постепенно эти разговоры как-то получали усиление с его стороны. Я на это обратил внимание. Я всё-таки в прошлом чекист. Я, как мне кажется, умел понимать людей. Даже иногда, понимаете, чувствовать шорох их мысли, глядя в глаза. Я понял, что какая-то кухня варится, что-то происходит. Тем более что Миронов был очень близок к Брежневу. Они в своё время, в молодые годы, работали вместе в Днепропетровске. Потом их судьба разделила. Миронов ушёл в Ленинград, был там председателем комитета госбезопасности по Ленинградской области. Но связи между ними оставались. Я это знал ещё и потому, что, когда Миронов написал записку на имя Хрущёва о необходимости переноса центра тяжести деятельности органов государственной безопасности на превентивную работу внутри страны, на сокращение внутренней агентуры, и эта записка, попав к Хрущёву, была направлена к Шелепину с тем, чтобы он высказал своё мнение. Поскольку Шелепин не имел ровным счётом никакого отношения к работе органов государственной безопасности, он попросил меня написать свои соображения по поводу этой записки Миронова. Я горячо поддержал. Я не знаю потом истории – куда это делось, послал он, не послал Шелепин, – но, во всяком случае, мне почему-то казалось, что эта записка, ответ на эту записку, реакция, которая шла от Шелепина к Хрущёву, сыграла свою роль в выдвижении Шелепина на пост председателя комитета государственной безопасности. Так мне казалось. Я никогда на эту тему с Шелепиным не говорил. Это я сейчас вот к слову пришлось, и я вспомнил этот эпизод. Вот и я понял тогда из разговоров Миронова, что какая-то кухня в верхах партии варится в отношении Хрущёва. Ну, дружба дружбой, а такт есть такт. Надо знать границу всё-таки. Если человек не говорит – значит, что-то недоговаривает. Это его дело, в душу влазить не стоит, это некрасиво, это несовестливо. Но где-то, где-то, если мне память не изменяет, тоже во время одной из прогулок, когда мы забрались на эту верхотуру в Усово, прежде чем уйти в лес, на верхотуру, с которой видны все дачные посёлки – где Микоян живёт, где Кириленко и где остальные там, и Хрущёв, – во всяком случае все они были в поле нашего обозрения с этой горы, и там он говорит: «Слушай, Коль, как ты смотришь, если пойти на смещение Хрущёва?». Я говорю: «Слушай, я бы это поддержал. Нельзя доводить партию и страну до какой-то грани. Мне кажется, вся мудрость состоит в том, чтобы вовремя перехватывать возможные исторические события. Я думаю, что время такое, что Хрущёв мог бы оставить своё место и дать простор каким-то новым, свежим силам». И на этом разговор закончился. Он узнал моё мнение, определённое мнение. Также, как и я знал его такое же определённое мнение в отношении Хрущёва, позиции наши совпали. И где-то дней за 15, в самом конце сентября, он говорит: «Ты понимаешь, готовится пленум Центрального комитета партии, на котором будет стоять вопрос об освобождении Хрущёва от обязанности первого секретаря ЦК партии. Как бы ты посмотрел на то, что если бы тебе уйти из ЦК и возглавить комитет, государственный комитет по радиовещанию и телевидению?». Я говорю: «Ты знаешь, Николай Романович, дорогой мой, это вопрос сложный для меня. Сложный потому, что мне не хотелось бы уходить из ЦК. Работа, которую я веду сейчас вместе с Юрием Владимировичем Андроповым, которого я искренне и глубоко уважаю, она мне нравится, она мне по душе. Я имею возможность с определённой высоты аккумулировать деятельность целого ряда коммунистических партий и их лидеров, что очень интересно. Китай, Куба, Вьетнам, Корея, Монголия. Один Китай, – я говорю, – чего стоит! Такая громадина, которая представляет такое огромное поле для познания, для приобретения собственного опыта, что эта работа меня устраивает. И мне не хотелось бы». «Ну ты понимаешь, вот примеряли – у тебя опыт, идеологическая работа в Центральном комитете партии комсомола, твои связи с творческой интеллигенцией, вот, и твоя работа в качестве первого заместителя Всесоюзного общества "Знание", и там связи с научной интеллигенцией, причём самой крупной, самой высокой. Семёнов там, академик, и Артоболевский, и так дальше, и так дальше. И твой приход был бы в комитет, он бы был естественен, и для тебя, наверное, не очень труд-». Я говорю: «Я не могу дать ответ на этот вопрос. Мне надо подумать». Надо сказать, что я в это время, когда узнал от Миронова, что идёт подготовка к пленуму ЦК и что это уже поставлено на практическую основу, я внимательно, конечно, наблюдал за Юрием Владимировичем Андроповым, за его поведением. Он был очень близок к Хрущёву, он был выдвиженцем Хрущёва, он его взял в ЦК после известных венгерских событий – сначала заведующим отделом ЦК, потом, по его рекомендации, Юрий Владимирович Андропов был избран секретарём Центрального комитета партии и одновременно остался заведующим этим отделом. Отделом одним из ведущих в ЦК по своей значимости, потому что в это время складывалась и укреплялась мировая социалистическая система – наш естественный союзник в противоборстве с иными социально-политическими структурами. Но я скажу: со стороны Андропова я не заметил ничего, что дало бы мне возможность думать о том, что он в курсе подготовки этого пленума. Передо мной всё время маячил вопрос, он меня мучил – спросить Андропова напрямую или нет? Сказать Андропову напрямую, что я знаю и что мне предлагается даже вот такая работа, и посоветоваться с ним или не говорить. Меня Миронов предупредил: «Ты никому не должен говорить, кроме меня, и твоего разговора об этом никто не должен знать. Если кто-то спросит меня: "Ты говорил Месяцеву то-то, то-то и то-то?" – я скажу: "Нет, такого разговора не было, он придумывает". Если тебя спросят обо мне в этом плане, ты тоже можешь сказать, что всё это придумал». Тогда я понял, что я просто на связи, в связи с подготовкой, у Миронова. И раскрывать преждевременно секреты перед кем-то, в том числе и перед Андроповым, я не имею морального права. Это с одной стороны. А с другой стороны, как же, я думаю, я себя веду по отношению к Андропову? Какой же я товарищ по партии? Ведь это неэтично, некрасиво с моей стороны. Потом я утешил себя тем, что решил: наверное, Андропов знает, что наверняка Андропов знает о всей подготовке, но не говорит мне по соображениям тем же, о которых говорил Миронов. И вот на такой утешительной для себя ноте я и дожил до самого октябрьского пленума ЦК. Конечно, внешне, да, конечно, я предполагал, что не я один знаю о нём и не один Миронов, что, наверное, не только многие, а большинство членов ЦК и людей, которые нужны Центральному комитету партии, как я, для перестановки меня на другую работу, знают о готовящемся пленуме или вскоре будут знать. Конечно, конечно, внешне это выглядит как заговор. Внешне. Но теперь мы давайте посмотрим на это явление, так сказать, на формулировку заговора, на это явление как на заговор. Огромная страна – Союз Советских Социалистических Республик. Мы знаем, какой полнотой власти обладают первые лица в нашем государстве, в силу тех, к сожалению, условий, которые складывались вокруг центральной персоны, когда необъятная власть. Я слышал, как Никита Сергеевич Хрущёв говорил: «Слушай, да что там цари, императоры, самые, самые, – как он говорил, – самая сильная власть – это диктатура пролетариата. Нет сильнее, и быть сильнее власти не может». Конечно, когда он говорил так, то я доводил эту диктатуру пролетариата в её истинном понимании до первого лица, которое осуществляет фактически эту диктатуру пролетариата. С такой огромной страной, при таком сосредоточии власти в руках одного, шутить нельзя. Шутить нельзя. Надо, чтобы постепенно была выработана определённая точка зрения. Это не есть заговор. Выработка точки зрения и выработка позиций, сопоставление позиций – это внутренняя дискуссия среди определённых слоёв партии, которые уполномочены на рассмотрение вопроса о руководящих лицах партии. Это не заговор ещё и потому, что всё это решалось на пленуме Центрального комитета партии – на высшем органе партии в период между съездами. Шутейные отношения к таким перестановкам мы знаем, к чему приводят. И не надо далеко ходить в историю. Это сделаешь шажок к Белому дому, который напротив моего дома – и всё ясно. Ну, это тема особая. Центральный комитет партии – это не собрание людей, одинаково мыслящих. Это собрание людей со своими мнениями, со своим жизненным опытом, со своими взглядами на перспективы. Конечно, внутри состава ЦК были люди и, прежде всего, молодые, которые прошли Великую Отечественную войну, которые страстно желали изменений в механизме социалистического строя, в механизме, с тем, чтобы это было демократическое устройство. И в партии, и в стране были люди – и, как дальнейшее показало время, – которые стояли на том, чтобы просто заменить и идти тем же путём дальше. Вот в этом смысле, я с этого начал и хочу сейчас ещё раз подчеркнуть, в этом и состоит ограниченность, историческая ограниченность, если мерить историческими рамками, октябрьского пленума 1964 года. Он, ровным счётом, как показала дальнейшая история, ничего в стране не изменил. Больше того – он усугубил положение вещей. Тогда, конечно, об этом пленуме знало ограниченное количество лиц, и на поверхности может показаться, хотя я отрицаю, что это был заговор, – может на поверхности показаться, что это была какая-то заговорщическая деятельность. Это не заговор. Не заговор, потому что в него были вовлечены, помимо членов Центрального комитета партии – высшего органа партии, – ещё многие или некоторые из тех, которые не были в составе Центрального комитета партии. Заговор – это верхушечный переворот, переворот группки людей, сговорившихся. Сговор, заговор – если открыть, понимаете, толковый словарь Ушакова, мы увидим, что такое сговор, что такое заговор. Это группка людей, действующих вне рамок той или иной общественной организации, того или иного общественного или государственного организма. Здесь же действия идут в рамках партийных норм, норм, конституированных уставом партии. То есть тем основным законом, на основании которого строят по воле всей организации, по воле всей партии свою жизнь. И пленум вправе был решать вопрос о первом лице – в частности, о Хрущёве. У меня по этому поводу не возникало тогда никаких, ровным счётом, сомнений.