Разговор с Лигачёвым о «тайной войне»

Сама история создания идеологии «Тайная война» сегодня мне представляется, да и не только сегодня, но и вчера уже представлялась, несколько загадочной и полудетективной историей. 26 января 1988 года у меня состоялся первый разговор с Егором Кузьмичом Лигачёвым по поводу фильма «Тайная война». В 20 часов 30 минут в машину, а я ехал в это время по Рублёвскому шоссе на дачу, раздался телефонный звонок. Мы с водителем приостановили машину для того, чтобы была более чёткая слышимость. Звонит Лигачёв. Поздоровались. «Посмотрел два фильма, „Накануне“ и „Расплата“». Как всегда, он говорил скороговоркой. «Это твои фильмы или телевизионные?». Я ответил: «Фильмы мои». «Картину надо исправлять», – заявил Лигачёв. Не высказывая никаких замечаний сразу: «Картину надо исправлять. О дальнейшей работе договоритесь с Виктором Михайловичем Чебриковым. Он знает, о чём надо с тобой поговорить. А со мной давай встретимся завтра для того, чтобы я рассказал о сути моих замечаний по этой картине». Действительно, такой разговор состоялся поздно вечером 27 января 1988 года. Он был спокойным, но сверхэмоциональным. Замечания в основном носили, как я уже говорю, характер эмоциональный и личностный. Разговор шёл о роли чекистов во время Великой Отечественной войны, о Ягоде, Ежове, Сталине, о прямой преступной связи и параллели между гитлеровской разведкой и советской разведкой. Было сказано и о том, что не надо сегодня так развенчивать Сталина, как это делается в этом фильме. Потому что развенчание Сталина сегодня нам в период борьбы, в период перестройки, нам не нужно. Это отрицательно скажется на ходе самой перестройки. Затем он всегда любил повторять о том, что его семья и он лично пострадали от 1937 года. «Но для меня, – сказал он, – всегда было свято то время, когда наша страна шагнула вперёд и много сделала для нашего народа. Картину надо исправлять, – повторил он, – если картина не будет исправлена в духе замечаний, о которых я говорю тебе, о которых тебе ещё скажут, пеняй на себя, это останется на твоей совести. Хватит, – сказал он, – мы достаточно уже расшатали страну, и тех людей, которые расшатывают, мы прекрасно знаем. Единственное, чего я не знаю, – сказал Лигачёв, – какую позицию займёт Климов, потому что он всё время уходит в сторону от оценки подобного рода фильмов. Я с тобой говорю как друг, как единомышленник. Я говорю с тобой по-товарищески. Имей в виду, это последний разговор. Картину, – опять повторил он, – надо исправлять». На этом и закончился разговор, который состоялся 27 января. Беседа носила, в общем-то, эмоциональный характер со стороны Лигачёва. Он рассказывал о картине, рассказывал о том периоде, о роли чекистов во время Великой Отечественной войны и накануне войны. Делился впечатлениями о том, что его… Говорили о Ежове, о Ягоде, о Сталине, о 1937 годе. Он рассказал о том, что вся его семья практически пострадала во время 1937 года, и он более чем кто-либо имеет право по-настоящему осуждать репрессии, которые были в 1937 году. Но тем не менее к тому времени, к той эпохе он относится с уважением, потому что именно в тот период страна выжила, поднялась, народ стал жить значительно лучше, и для многих людей этот период был незамеченным – тех, кого непосредственно не коснулись эти репрессии. Но затем он перешёл к проблемам перестройки, которая уже третий год шла в стране, и сказал о том, что, конечно, в этот период было бы нежелательно появление картины, именно этой картины в таком виде. Он мне сказал о том, что картину надо исправлять, проводить новую редакцию этой картины. «Но сегодня нам не нужны такие картины, – заявил Лигачёв, – потому что нужна сегодня работа, нужна организованность, нужна дисциплина, и подобного рода фильмы не будут способствовать борьбе нашего народа за перестройку. Думайте вместе с авторами, что делать, а детали вам может рассказать Виктор Михайлович Чебриков, который возглавлял в тот период комитет госбезопасности, он обо всём знает в деталях».