Раневская как часть истории театра

Я никогда не забуду её уход со сцены. Она пела куплет такой, Юрский выстроил отдельный уход, и мы все сидели, главные герои, на стульях, а она выходила на сцену и пела: «Корсетка моя, золотая строчка, мне мамаша говорила: „Гуляй, моя дочка“». Я не могу так сыграть, как она. Это было очень щенячье. Она уже тогда не могла ездить на гастроли, поэтому, когда спектакль возили, играла уже другая актриса. Но, конечно, это… С одной стороны, работаешь с пожилой женщиной, и когда часто видишься в рабочей обстановке, уже нет того отношения, которое я видел, когда под стол пешком ходил и видел её на экране. Там такого отношения не было, оно более свойское, но в то же время я отчетливо понимал, что смотрю на музейный экспонат. Это всё реально, это история театра. Сейчас я сижу на её месте, в гримерке, в её бывшей гримерке. Там медная дощечка, на которой имена ушедших актёров, которых уже нет в живых, и там тоже табличка: «Фаина Георгиевна Раневская». Иногда говорят, что она не успела чего-то сыграть. Я так не считаю. Я человек верующий, считаю, что всё — промысел Божий, и как надо, так всё и произошло. Я не знаю её взаимоотношений с Богом, трудно сказать, я никогда с ней на эту тему не говорил, но по тому, как она жила… Из всех ведущих артистов её поколения, в старшем театре Моссовета, у неё зарплата была меньше, чем у других — меньше, чем у Плятта, меньше, чем у Марецкой. Почему? Потому что она жила вне социальной системы. Она никогда не присутствовала на собраниях, уходила в своё время, поссорившись с Завадским. Потом вернулась. Надо отдать должное Завадскому: после их конфликта Раневская работала в другом театре, в театре Пушкина. Потом у неё были родственники — из семьи нефтепромышленника из Таганрога. Её родственники оказались в эмиграции после революции, а она осталась здесь. После войны ей разрешили на время поехать к ним в Румынию. Она была, я бы сказал, бессребреником. Ей часто присылали просьбы о помощи, о деньгах, и она всем посылала, несмотря на то, что получала меньше других ведущих артистов. Большую часть зарплаты раздавала. Администрация театра знала это, поэтому старалась хоть что-то компенсировать ей премией. Когда она оказалась в Бухаресте в трудной материальной ситуации, Завадский дал ей денег. Представляете, какие это были отношения у людей того круга? Они были разные, у всех своё. А Фаина Георгиевна, я повторяю, была глыбой, выдающимся дарованием, характерной актрисой, которая доходила в творчестве до трагических высот. Она играла в «Когда деревья были большими», по-моему, в Пушкинском театре, и в «Дальше тишина». Все умилялись этой паре, они играли супругов с Прятовым в «Дальше тишина», хотя на самом деле у них не было таких отношений, не были настолько символическими, как на сцене. Она часто говорила ему: «Эх, Славик, ты халтурщик». Почему? Потому что он много работал на радио, а она шутливо называла это халтурой. Он никогда не обижался, но признавался, что не любил с ней играть.