Детские годы Василия Чуйкова

Василий Иванович воспитывался в семье… Отец у него был фактически как главный конезаводчик, коневод. Вот, я не знаю, у графа Шереметьева служил. Мама была домохозяйкой, была верующим человеком абсолютно. Она была старостой церкви. Действительно, она отличилась тем, что в 1937 году ходила к Сталину на приём пешочком из Серебряных Прудов – это, я не знаю, 170 километров – с тем, чтобы церковь не разрушили. Там она отстояла, как бы, решение было уничтожить эту церковь, но она её отстояла. Потом позже ходила, уже к Сталину не попала, попала к Калинину. И народный староста разрешил богослужения. Она была действительно очень верующим человеком. В дальнейшем, когда дедушка в Сталинград поехал, она надела на него нательный крестик, и он, хоть и коммунист, но носил его. И в кармане у него в партбилете лежала молитва матери. И коль уж коснулось разговоров о ней – вот когда война закончилась, у неё было 12 детей. 8 воевало – все на передовой, ни один где-то в тыловых подразделениях не отсиживался, и все пришли живые. Это редкий случай. Редчайший. Но вот эта молитва матери… Она так и сказала, когда все дети собрались в отчий дом, начали поднимать тосты за Сталина и так далее, как это принято было. Она говорит: «Да ни Ленин, ни Сталин, – говорит, – вас спас». «Это, – говорит, – Господь Бог устроил то, что вы ещё живые. Это я у Него вас отмолила». Она была действительно тверда в вере и получила церковную награду за то, что спасла храм. А на 100-летие Чуйкова митрополит Ювеналий как раз проводил службу на могиле, поминальную, моей прабабушки. Прадед отличался тем, что был недюжей силы человек. Он, ну, буквально, хотя гордиться этим не стоит, но убивал людей на кулачках. Настолько у него сильный был удар – мог ударить и убить просто-напросто. Были такие случаи, к сожалению. Но это было такое развлечение, это не уголовщина какая-то, а на Масленицу собирались все: река Осётр, часть Серебряных Прудов верхняя, часть нижняя – и вот они на реке устраивали драки. А там купцы, наверное, дворяне, они не участвовали в этом, они деньги платили. Так вот, когда Иван Ионович выходил… Ну, представьте себе: это холодный месяц зимы, на льду, вот тулуп у него, валенки. Там было железное правило: лежачего не бить. Если побьёшь, то там тебе накостыляют и свои, и чужие за это. И когда видели Ивана Ионовича, многие падали, хватали его за тулуп, за валенки – то есть обездвижить. А он сбрасывал с себя этот тулуп, выпрыгивал из валенок и босиком давай дальше. Вот такой вот был прадед. Детство у него было достаточно… Ну, было ли оно у него вообще? Потому что в 12 лет он уехал в Питер на заработки. Работал по 14 часов в день. Это было, конечно же, очень сложно для ребёнка. Последняя его работа была – сначала мальчик на побегушках. Но уже тогда проявился характер: ему очень не нравилось в этой гостинице быть, потому что там приезжали купцы, привозили девушек сомнительного поведения, и вот что-то подавать им он не хотел, ему было просто противно. Поэтому сначала он где-то упал, самовар перевернул, его выгнали, он там упрашивал. А потом сам ушёл и уже устроился в сапожную мастерскую, которая делала вот эти шпоры с «малиновым» боем, звоном. Ну, тогда была война, кавалерии они были нужны как раз. Война закончилась, в шпорах нужды не стало или уменьшилась, и «Мастерская Савельева» (так она называлась) была закрыта. Он попал к своим братьям – они его пригласили в Кронштадт. Там трое братьев его служили.