Музыка – и никаких вариантов

Вариантов практически никаких не было. И если говорить о том, как я пришёл, меня скорее привели. Это была мама, которая уже семь лет воспитывала моего старшего брата. Он виолончелист и играл на виолончели. И привели меня в музыкальную школу. Мне было пять с половиной лет, как мне говорят. И меня приняли в подготовительную группу. Я не помню себя, своих эмоций по этому поводу. Но школа мне понравилась. Во-первых, мы поехали на метро – это было от Новокузнецкой до Маяковской. Это было событие для меня, потому что до этого, ну, я не помню, выезжал я, не выезжал куда-нибудь. В общем, мы доехали до Маяковской. На площади Пушкина тогда был кинотеатр «Центральный», а во дворе, между «Центральным» и «Известия», редакция, тогда старая эта редакция была, – вот там была музыкальная школа, ДМШ. Причём в этой школе преподавали чудесные педагоги. Но не всё у меня складывалось, короче говоря. Потому что по специальности была какая-то тоска. Тоска – не скука, а тоска по неизвестному, чему-то неизвестному. Меня всё время что-то пугало там. Во-первых, барельеф Моцарта на пианино – в классе было пианино. Барельеф Моцарта с откушенным носом… Ну, мне его было жалко и вообще, доводил он меня до слёз, короче говоря. Ну, специальность шла своим чередом, я узнал большие круглые ноты. Наверное, полгода я ходил в эту подготовительную группу, а потом меня перевели уже в первый класс. Собственно, ничего особенного не произошло, перемен особых не было, всё было то же самое. Мой брат играл на виолончели, меня водили в музыкальную школу. И что-то случилось, но когда я узнал ноты, и когда я начал более-менее ровно писать их на нотном стане, я написал первую свою композицию. Была композиция, которая называлась «Татарский вальс». Почему татарский, вы меня можете спросить? А потому, что в подвале жила татарская семья. Их сын ходил в школу – общеобразовательную, ту же самую, что и я. Но сначала не ходил, это было где-то в пять или полшестого. Мы с ним дружили. И мне очень захотелось написать такую композицию – «Татарский вальс». Где он сейчас, я не знаю. Не сохранился. Но, может быть, это и к лучшему, потому что я сейчас не помню, как это звучало. Время шло. Семь классов я прошёл. Меня оставили на пару лет, чтобы я подрос под музыкальное училище, в которое я поступил. Это училище при консерватории. Но я могу сказать ещё о том, что у меня педагог был чудесный совершенно в музыкальной школе, но властный. Наверное, поэтому у меня были слёзы – может быть, это не с Моцартом было связано вначале, но неважно. Короче говоря, педагог был чудесный, она закончила Липецкую консерваторию в своё время – Евгения Давыдовна. После её кончины у меня осталось четыре чудесных стула, которым тогда, как она говорила, было более 150 лет. Она привезла их и завещала мне, и эти четыре стула сейчас украшают нашу квартиру. Ой, чудесные совершенно. Во-первых, дерево – и резное, и там какие-то колонки, какие-то завитушки… Ну, кое-что потеряно, конечно, естественно. Ну, понятное дело – тогда это было 150, а сейчас это уже за 200 перевалило. Понимаете? Ну, что ещё? Да… Ну, так вот. Альтернативы никакой не было, потому что я был пришиблен к этому. Приспичен, я бы сказал. Моя судьба образовалась таким.