Блокада Ленинграда

Я первый класс уже закончил до войны. А после мне пришлось рано начать взрослую жизнь. Уже блокада у нас где-то в сентябре началась, и мне приходилось… Да, и очень суровая осень была, зима очень рано наступила. Моя функция была – сходить на Фонтанку за водой, поскольку водопровод не работал, ведро воды я должен был. Там, где сейчас Египетский мост, моста тогда не было, а там была общественная прорубь. Я должен был набрать ведро воды. Я, конечно, если я спускался, мог опрокинуть ведро. Меня уже без очереди никто не пускал, я должен был снова отстоять очередь. Потом кое-как я набирал это ведро, поднимал его наверх на саночках, прикреплял верёвкой и тащил примерно по расстоянию одна остановка до своего дома. Дальше, поднявшись на 5-й этаж своего дома, на этом моя функция не кончалась. Я должен был найти деревяшки для того, чтобы истопить буржуйку, когда придут родители. Я брал топорик, ножовку и шёл по разбомблённым домам искать деревяшки. В какой-то момент я думаю: дай-ка я пройду своим же двором. Поскольку дом выходил на три улицы – десятая Лермонтовский и одиннадцатая Красноармейская. Иду я двором. И вдруг я замечаю, что все окна выгоревшие, а на последнем этаже у одной из квартир окна на месте. Я заинтересовался. На лестницу зашёл, лестница цела. Я по лестнице поднимался, поднимаюсь на последний этаж, смотрю – дверь на месте. Я постучался, никто не отзывается. Когда я дверь открыл, понял, что квартира покинутая. Я тогда своим топориком отодрал наличники, скинул дверь в открытый проём. Потом я ещё что-то отодрал. Так я ходил два дня. На третий день я смотрю, что уже нечего мне осилить, дверь, естественно, я не мог осилить, поскольку мне лет-то было ещё мало, а сил не хватало. Я смотрю в квартире, наблюдаю – на стенке висит типа коврика. Я отодвинул, смотрю – а там дверь, причём без ручки. Я своим топориком не знаю почему, вдруг решил дверь эту открыть. Когда я открыл, увидел, что еле-еле видно, но всё-таки я увидел, что хорошая доска над дверью. Я на что-то встал, скинул – и там упал мешочек крупы гречневой. Потом я расскажу, что эта гречневая крупа фактически меня и моих родителей некоторое время спасла от голодной смерти. Вечером пришли родители, очень обрадовались. Эту крупу… До войны продавался свиной жир – лярд – в квадратных стеклянных баночках с завинчивающейся крышкой. Вот одну, они взяли эту крышечку, примерно чуть побольше, может быть, чем сейчас горчица продаётся, и разделили, сколько крышечек получится. И подсчитали, сколько на каждый день, чтобы на январь хватило на каждый день какое-то количество крупы. На февраль нам уже карточки вернули. Дело в том, что когда крупа сварилась, я сразу осознал, что карточки нам не восстановят за январь месяц и что на январь месяц какое-то количество еды у нас будет. И вот вечером, когда родители пришли, они очень обрадовались, достали банку, крышку от банки, в которой раньше продавался свиной жир лярд, завинчивающуюся крышку. И всю крупу разделили – сколько крышечек получится. И подсчитали так, разделили так, чтобы на каждый день получилось по две или три крышечки этой крупы. Вечером, когда родители приходили с работы, брали кастрюлю, наливали воду и вот эти крышечки крупы туда опускали. И мы эту похлёбку выпивали. Январь мы прожили, от голода не умерли. Начался февраль – февраль мы карточки продовольственные получили, уже стало как бы легче. А карточки сгорели. Дело в том, что в ночь с 1941 на 1942 год папа был на работе. Ночью вдруг страшный стук в дверь: «Что вы спите?! Вы скоро рухнете! Под вами всё горит!». Мы штору от окна отдёрнули, посмотрели – действительно внизу всё горит. И мама давай судорожно искать продовольственные карточки и документы. Продовольственные карточки никак не попадались, но все документы и фотографии, которые попадались, мама складывала в небольшой рюкзак, который я должен был на этой же улице через дом отнести тётушке, сестре моего папы. И карточки она так и не нашла. В третий раз меня в квартиру уже не пустили. Дежурный сказал: «Сейчас дом рухнет, всё, больше нельзя там пропускать». А головешки, когда нас разбудили, уже по лифту сыпались. Потом я узнал, что диверсионная группа в Ленинграде орудовала, которая поджигала, как в то время говорили, дома-гиганты. А поскольку наш дом выходил на три улицы – десятая Лермонтовский и одиннадцатая Красноармейская, где было большое количество квартир, этот дом был одной из жертв.