О страхах и уважении к Генриху Нейгаузу

Первый год был очень трудный для меня. Пока я весь год… Единственное – меня Нейгауз, когда я первый раз к нему пришёл играть как его студент, я помню, это был один из самых больших мандражей, которые я переносил в жизни, потому что у меня ручонки вот так вот ходили.Вот. Наверняка он это всё видел. И он настолько доброжелательно сразу стал со мной заниматься. Причём я сыграл полстраницы, он меня остановил и говорит: «Давай вот это». И как-то меня очень успокоил. И долго со мной, наверное, час целый занимался очень подробно, всё очень. И сказал: «Ну что, хорошо, давай что-то ещё». Вот этот первый урок я, конечно, запомнил на всю жизнь, потому что это же было имя-то просто – все же трепетали. А потом самое главное, что у него в классе сидело обычно человек от двадцати до сорока, набивались, так сказать. И это каждый урок – по сути концерт какой-то. И, конечно, в принципе все волновались, но там ребята, которые тогда уже были студентами и лауреатами: Володя Крайнев, Лёша Наседкин, Любимов тот же или Валерик Кастельский, царствие ему небесное. Они уже были более такие, а я… ну, это, конечно, было… Где-то с 8-го класса я уже тоже как-то обтесался, и уже у меня пошло, в общем, неплохо. И я уже понял, что уже меня надо догонять. И мне он давал очень трудные задания – всё время всё труднее и труднее. И уже стало просто… Когда мы летом кончали 10-й класс и переходили в 11-й, он назначил, чтобы я учил программу на Парижский конкурс. Он уже хотел, чтобы я в Париж поехал. И вот это был, может быть, очень важный момент, потому что я уже летом начал учить парижскую программу, а в сентябре Генрих Густавович умер. И всё это, естественно, оборвалось. Никакого Парижа не было, я уже, естественно, бросил всё это учить и так далее. Если бы он не умер… Мы много раз думали потом все с родителями и вообще, что моя судьба могла бы пойти совсем по-другому. Потому что я почему-то был уверен, что я точно там… ну, насчёт первой премии я не знаю, но что-то я бы точно там получил, потому что я был на очень большом таком взводе. А если бы я там получил, я бы стал тогда уже концертирующим пианистом. И вряд ли я бы поднялся на вот это вот. А сейчас я думаю: «А что бы я делал сейчас?». А сейчас я старый уже и, конечно, давно бы уже не играл, а сейчас я могу писать музыку.