Наша жизнь на Гоголевском бульваре

Знаете, мы жили в коммунальной квартире, где все были из бывших – то есть из образованного слоя. Никаких графов или князей не было, но все были из довоенной интеллигенции. Там была старушка Вера Николаевна, которая окончила институт для девиц благородных. Во дворе нашего дома была церковь апостола Филиппа, подворье Иерусалимское, и, кажется, она никогда не закрывалась. На Пасху там творилось настоящее веселье с яйцами, куличами. У нас дома всегда были куличи и яйца на Пасху, блины на Масленицу, пироги с капустой, венская сдоба с изюмом, салат с крабами – всё это. В этой коммуналке ещё жила мать с дочкой. Я до сих пор с этой дочкой, хотя ей было тогда лет шестнадцать, переписываюсь по телефону. Она очень любила моих папу с мамой и говорила: «Я была шалавой, а когда увидела эту пару, решила, что буду учиться». Ещё там жила одна комната, ещё был врач, и разные люди. Кстати, наша домработница – тогда много девушек из разорённых войной деревень переезжали в город, их легко было нанять. Одна была такая дикая, что решила подушки на пианино складывать – явно никогда раньше такого не видела. Она спала на сундуке в крошечной комнатке без окна рядом с кухней. Там, где жила семья Веры Николаевны, старушки, которая уже была после инсульта, тоже была маленькая комнатка – видимо, раньше там жили горничные. Всё было как раньше, но в ужасных жилищных условиях. Я, как девочка, не замечала этого. Когда мы переехали, я была убита тем, что ухожу из своей школы, от подружек с Гоголевского бульвара. В группе немецкого языка были дети из окрестных домов Гоголевского бульвара, тоже интеллигенция. Мы ходили друг к другу на рождественские ёлки. Всегда с нами была наша немка, Раиса Максимовна, которая нас учила, чтобы мы не ели руками, ножи держали правильно, левая рука под столом. Мы играли на фортепиано, кто-то на скрипке, делали живые картины, учили стихи классической немецкой литературы – Шиллера, Гейне. Я помню их до сих пор, это невозможно забыть. Когда я иногда проезжаю мимо памятника Гоголю с этими фонарями на львиных лапах, я вспоминаю, как каталась на них в детстве и играла в классики. Сапожник дядя Гриша шил обувь маме, были частные мастера. Папа говорил: «Что ж ты себе это не закажешь? Посмотри…» Он показывал образцы кожи, объяснял, как шьют. Помню, он говорил, что другие мужчины экономят на женщинах, а наш наоборот: «Закажи себе всё». На Кропоткинском метро по праздникам продавали самоделки на резинке, птичек, сахарных петушков частного производства. Мне, конечно, их не разрешали – руки не мытые. Но я была сорви-глава, и всё равно потихоньку их ела.