Пражская весна

Вот тут уже была лётная подготовка, я вам скажу. Представляете, как интересно получилось, вся эта организация. Где-то примерно, наверное, недели за три до этого вылета вызвали в Кривой Рог, там Долгинцево аэродром, командир, штурман. Нам поставили задачу –полёт в Прагу, Братиславу, с десантной нагрузкой готовиться. Командир полка готовит экипажи, штурман готовит карты и все это изучает, маршруты, всё прочее, никому не отдавали. Потом где-то разрешили начальникам штабов и заместителям. Потом разрешили командирам эскадрильи то, что надо же маршруты прокладывать, а на полк, на тридцать человек, я ж не могу проложить, стали штурманы прокладывать. И вот это число наступает. Уже десантники приехали и утром приходим на аэродром мы: погода – [облака] прямо вот до земли и дождь. Мы с командиром едем к диспетчеру и говорим: ну куда лететь. Это ниже, есть минимум в авиации взлётный и посадочный. Взлётный где-то минимум порядка сто на тысячу, нижняя кромка – сто, видимость – тысячу. Это же был минимум у первоклассных, и то не у всех. А так минимум где-то был сто пятьдесят на полтора, двести на два. А тут ниже даже взлётных минимумов. И по всей территории Европы такая погода – от Баренцева моря и до Чёрного. Летим, что делать, пришли, всё, дали нам условия, маршрут. Готовятся к вылету, приехали лётным составом. Пошли по самолётам. Десантники пришли грузить, погрузили десантников, подходит время – запускать надо. Запрашиваем запуск – «запуск разрешаем». А мы смотрим на небо: ну куда, зачем. Ну вот запустили. «Разрешите выруливание» – «Разрешаем». И рулим, подруливаем к полосе. «Разрешите на взлётную». И думаем, сейчас скажет: на якорную. Обычно как это всё: вот нас по тревоге поднимают, погода нелётная, экипажи подруливают к взлётной полосе, спрашивают: «На взлётную?», ему говорят: «На якорную» – то есть якорная стоянка, раньше самолёты на тросах привязывались. Ну вот думаем – сейчас пошлют на якорную, а нам: «Взлёт разрешаем». И вот мы полетели туда. И знаем, что вся наша часть европейская ниже минимума, и обратно мы свернуться не сможем через полтора часа – некуда сесть. Один экипаж, по-моему, с Калининграда, там Храброво аэродром, уклонился на взлёте в сторону, а там стоят маяки для посадочных систем, курсовой и глиссадной. И он один маяк изрубил винтом, двигатель остановился. Он докладывает: «Я такой-то, это, во флюгере». Подумали: «Выполняйте задание». И он пошёл на трёх двигателях в Чехословакию. Это, правда, было в соседнем полку. А лететь же он не может, а он же идёт в общем потоке, что он полк разорвёт? А сзади полка идут – летела ж дивизия… Там, в общем, всего было пять дивизий. И мы вывезли туда Каунасскую дивизию, в Прагу и Братиславу. То есть летело очень много, поэтому разорвал свой полк, подсадил дальних, вот так вот, но всё обошлось. А мы на одну полосу садимся, выгружаем, разворачиваемся, с другой взлетаем. Взлетим, и куда, думаю, лететь-то. Нам говорят: «Давайте на Акенца». Это аэродром в Варшаве был, назывался Акенца. Ну вот в Варшаву недалеко. Настроились, летим туда, подходим к Варшаве, говорят: «Давайте там – Колобжег». На берегу этого моря значит: «коло» – это «около», «бжег» – берег по-польски. Польский Колобжег, сели там истребители. Причём сели в хорошую погоду, вот так вот. Сели там, у них тоже была погода очень сложная, и командир полка истребительного притащил вот такой вот арбуз. Я бы никогда не поверил никому, что такие самолёты большие могут взлетать при такой погоде. Это вообще что-то невозможное. Вот такой стал уровень авиации нашей, когда уже советская власть их учила.