Ранение

Я влез на дерево, и когда стреляли по нашим самолётам, осколок с правой стороны попал и аж до мозгов туда залез. Ну, конечно, кровища. Это был конец 43-го года – начало 44-го. Но у нас тепло было. Я был в какой-то фуражке с козырьком крепким – оно пробило козырёк и вот ранило в правый глаз. Меня сразу Асович нашёл, потому что мы всей компанией собирали листовки. Была Ванда Францевна, которая сама немка, но она помогала всем военнопленным, которых мы им доставляли. Помогала, оказывала помощь. Такая настоящая подпольщица. Перевязала, потом меня отвели к акушерке. Я у нее жил. Домой не мог возвращаться. Там мать ещё изобьёт, что я пришёл таким. Она же не знает, она же думает, что я пошёл уголь собирать. И после этого нас поместили – меня и какого-то Лёню, подпольщика – в большой погреб. Немцы искали. Погреб сверху забросали банками, склянками, потому что немцы уже готовились драпать. Там это время я пересидел и вышел из этой ямы уже, когда наши освободили город. Я лежал в комнате, мои ребята пришли, Сашка пришёл, ещё кто-то, не помню уже, выскочило из головы, но Сашка это который был мой замом. Я говорю: «Скажи нашим красноармейцам, чтобы расстреляли этого подлеца, предателя». Я же не знал что-то, он здоровается с фашистами. Как я мог подумать, что это мой руководитель самый главный? Представляете, он моряк. Он встречался со Строкачом в Виннице, где был Гитлер. Потом меня лечили в Жмеринке и отправили в Харьков – ещё шла война. Отец был в Харьковском комиссариате, и он меня там устроил, потому что ни один хирург не брался мне делать операцию ни в Киеве, ни в Виннице – осколок там держался на каком-то мозжечке. И в Харькове, в госпитале, нашлась хирургша – она четыре часа делала. А я почему не давал? Мне сказали, сделают операцию, но надо вынуть глаз. А я сказал: «Я хочу летать». И вот эта хирургша сделала эту операцию. И я этот талисманчик носил – это такой мизерный осколок. Почему я не умер? Он как-то сразу стал обволакиваться тканью. И ей удалось сделать эту операцию. Зажило.