День Победы. Фото Евгения Халдея

Начиная со 2-го где-то, видимо, мая, мы уже знали, что всё, Берлин пал, и что уже вот-вот война кончится. И 9-го мая, это 9-й класс, 9-го мая сообщение: «Победа», День Победа. И сообщают, что на станции «Пермь-2» будет митинг. И мы все сорвались со школы, пешком, бегом мы мчались всеми классами, нем только класс, конечно, вся школа бежала на «Пермь-2». И вот на «Перми-2», я вот своими глазами, сами мы участники с подружкой Таней Чибяковой, мы и танцевали, и кружились, и пели. Народу было видимо-невидимо. Репродуктор, как сейчас помню, висел на здании вокзала, огромный такой, чёрный, но уже не круглый, а вот эти вот, квадратные такие, длинные репродукторы. Объявили, поздравили, оркестры духовые играли. И вот так вот мы встретили 9-е мая. А дома мы встретили таким образом. Мама звонит домой и говорит: «Немедленно, немедленно в гостиницу, семиэтажку. Всех, забирай всех», – я уже взрослая, мне, 14 лет, наверно, было. В общем, самая взрослая, значит, Нина, Толя, Боря, все мы четверо едем уже на трамвае. Приезжаем, приходим в эту гостиницу, нас мама встречает, ведёт в какую-то комнату. Перед нами высокий, здоровый мужчина. Плотный, с тяжёлой такой большой головой, помню его. Но я его потом уже видела, и поэтому я его так хорошо описываю. Сероглазый такой. И стоит вот такая стойка и фотоаппарат. Это был Евгений Халдей, корреспондент. Он узнал, он приезжал сюда на заводы, делал фотографии. С мамой столкнулся, потому что она в то время возглавляла отдел пропаганды обкома партии. Он узнал, что у неё четверо детей, и она практически одна. А бабушка уже в 44-м году от нас уехала, когда освободили Воронеж, за ней опять дед приехал, деда Василий, Василий Степаныч. И увёз её. И мы уже были одни. Вот я, как взрослая, привела… Он нас фотографировал всей семьёй, большая фотография: мама и мы, все четверо ребят. Он эту фотографию хотел поместить в «Огонёк», но мама категорически взяла с него слово, что ни в какую, она вообще до конца жизни своей боялась. Она ничего вот такого, 30-е годы, она мало рассказывала, что, 37-й – 38-й года, потому что она полгода пробыла на допросах. В течение полугода её, так же, как и отца, их таскали по НКВД, в ЧК, допросы. Но мама у нас была такой, да и отец тоже, не называли ни одной фамилии, ничего не признали, и того, и другого, в общем-то, отпустили.