Мой отец

Не пройдоха, а изворотливый, будем так всегда считать. Да, он ходил на рынок, там кто-то кого-то обманывал, кто-то что-то делал, не знаю, но он этим занимался, да. Он вынужден этим был заниматься. Всё равно он себя не спас, но нас спас, в этом плане, да. Но я вам повторю, ему и моей матери эта фамилия не давала жить – тревожно. Они жили, как будто, так и надо. Вот это я хорошо помню. Они не нервничали, не психовали, не ругались на этой почве, всё воспринимали как есть. Он был вообще весёлым человеком, я, как сейчас, помню. Он очень любил петь. У него даже был любимый певец – Печковский, который после войны в Магадане оказался. Я даже помню, они патефон купили, и у него были пластинки, он очень любил слушать Печковского, и сам, компании были у него, собирались такие же мужчины, как он. Новый год встречали, дни рождения, всё такое – всё, как полагалось. И он всегда был заводилой. Выпивали, естественно, как говорится, обычные закуски: селёдка, винегрет и прочее там что-то, салат – всё это было. И он всегда, подвыпивши, запевал, пел песню. Песня про ямщика ему нравилась, он пел хорошо. И, кстати, никто из нас не научился петь, а он вот пел, такой у него был весёлый характер. Он, помню, приводил бабушке своих знакомых, а бабушка Люба была классной портнихой, ну, в основном она шила фуфайки. В то время эта фуфайка – самая расхожая была, как говорится, одежда. Она за день могла сшить две фуфайки очень искусно. У меня, кстати, её зингеровская машина сохранилась, я её храню как память. Эту машину, не знаю, легенда это была или нет, сказали, что они эту головку с собой тащили через Ладогу и её там использовали в качестве инструмента. Может быть, это легенда, не знаю. Я, правда, сам, головку эту, мог принести, а вот как они? Не знаю, не буду врать. Ну, короче говоря, они с матерью вот таким образом жили. И отец водил своих этих знакомых, она им шила: кто просил брюки шить – брюки шила, кто просил пиджак шить – тоже. А тогда было модно лицевать. Знаете, что значит «лицевать» одежду? Материал-то тогда считался двусторонним, то есть и лицевая сторона была как лицевой, и оборотная. Тоже переворачивали, и пиджак или брюки становились как новые. Вот это они практиковали. Ну, жили не очень богато, работали. Отца даже, как мне рассказывали, однажды в тюрьму посадили – такой был эпизод. А что он сделал: есть такое средство на ткацкой фабрике, называется шлихта, а шлихта – это как бы крахмальный клей. Он использовался, когда там определённый техпроцесс шёл. Он взял ведро этого шлихта и принёс домой, чтобы поклеить обои, а кто-то донёс на него. Его арестовали: «Зачем ты взял?» Ну, он объяснил, правда, там разобрались, к нему никаких санкций не применили, но, как говорится, обиду сделали. Вот это я тоже запомнил. Отца мы всё же потеряли, он не смог оправиться после этой войны. В Иваново мы в эвакуации оказались. Он пятого мая сорок второго года умер.