Решение пойти на фронт. Боевое крещение

И вот 10-го апреля мы договорились вчетвером, что пойдём на фронт. Возраст: мне 30-го четырнадцать лет должно быть, а это было 10-го апреля. Вот это было, когда на Васильевском я в 8-ой школе училась. Ну и мы как-то ещё общались. И у нас мысль была эта в голове – пойти на фронт. Думаю, кто возьмёт, что мы там будем делать? И вот, когда я надумала идти, а ехать не на чем, я пешком на Васильевский пришла, и мы собрались. Их ещё трое – Саша Горностаев, Рая Горчихина, одного я забыла просто, и договорились. Приходим на Пулковские высоты. Ну, где-то надо начать было – или идти с Пушкинского, там немец уже подходил к нам, 2 километра уже было до Ленинграда. И поэтому, думаю: нет. Пошли с Пулковского. Там же снаряды оттуда летели. И вот мы пошли туда пешком в аэропорт. Мы шли с Невского, – на Невском мы встретились. И вот мы пешком туда пришли никакие. Оказывается там штаб. Вот где Пулковские высоты, были выкопаны такие землянки. И вот в одной землянке штаб был. Когда пришли, нас, конечно, не берут: «Вы что, смеётесь?! Вы же – дети!» А мне уже 16 было по паспорту, а им по 14. Но почему-то у меня спросили. Говорю: «А мне 16, и нам всем 16». Их не стали спрашивать. В это время началась бомбёжка. И тот, с кем мы говорили, вдруг на нас как закричал: «Что вы стоите?! Вы видите – раненые? Берите, тащите». А у каждого бойца за плечами рюкзачок, там была палатка. И вот эту палатку надо было взять у каждого. Потому что если, допустим, надо стрелять, они на эту палатку ложатся, чтобы стрелять удобно было. И вот эту палатку мы снимаем у раненого, и на эту палатку кладем. Нам объяснили, куда везти, и мы в травмпункт возили, где медперсонал был. А ведь мужчины тяжёлые очень. И нам приходилось всем четверым. И вот одна девочка сразу ушла. Она не выдержала: как кровь увидела, так и ушла. Нас трое осталось: мальчик и две девочки. И вот с этими тремя мы три месяца эти и были. Когда четыре было, нам было легче – два и два. А когда трое осталось, Сашка шёл впереди, а мы сзади двое тащили вот этого раненого. И не думайте, что тяжело – это очень тяжело тащить. Одна палатка–то тяжёлая какая. А тащить… Это же не по ровному месту тащишь и не рядышком. А когда ты до пункта дотащишь? Это очень тяжело было. Ну, вот это всё перед глазами. Тут объяснить-то очень трудно. Ну, кровь перед глазами всегда стоит. Лопаточки были, там где-то подкопать, где-то пролезть. Ведь окопы там – без лопаточки никуда. Там не хватало оружия для бойцов настоящих-то: война-то началась, у нас не хватало оружия. Какое дадут ребёнку 16-летнему оружие, когда настоящим бойцам не хватало оружия? Научили бы меня, я бы и стреляла. Но мне не дали его. В руках я держала его – показывал мне один боец. Я говорю: «Хоть бы раз дали одного немца убить». Потому что ну что же это – быть на передовой и ни одного немца не убить. «Давай я тебе покажу!» Он показывал, где нажать, как стрелять. Он мне всё показал. А вскоре меня ранили, контузили, и мне не пришлось ни одного немца убить. Вот об этом я жалела очень. Вот об этом я жалела, что ни одного немца не убила. Видеть – видела. А ненавидела, до ужаса ненавидела их. Так бы вот своими руками задушила. Когда мы пришли-то на фронт: «Да куда вы, дети?» А мы пришли родину защищать. Это мы-то, дети, пришли родину защищать. Когда берут только на фронт 18-летних. Я никогда о смерти не думала. Нет, я не боялась. Да меня и не убьют, я и не думала, что меня убьют. Я таскала – там бомба летит или снаряд, ну, летит – меня не застал. Я как-то всё выживала.