Желание жить

Помню, на Курско-Орловской дуге, наш земляк один, пожилой он мужчина, и я там же подальше был в окопе на передовой. Немцы, 300 метров, вот в прямой видимости немцы, немецкие окопы. Иду я, глянул: «Дядя Миша!» – на него. А он весь в глине, жёлтая глина, обмазан весь, обмотки… Как хромой, сапоги. Руки потрескались, сам не умытый. Я говорю: «Дядя Миш, завтра я поеду домой, в отпуск, меня посылают домой». Это под Курской дугой. Он: «Скажи, что я погибну». «Вот подымаю руку, в неё стреляют, но не попадает. Подымаю другую – тоже не попадает. Думаю, хоть бы попало в руку». Он подымал руку, чтобы поранило, он жить хотел. Он хотел, чтоб поранило руку… А потом не пришлось мне поговорить, как он остался живой. Не знаю. Там трудно было выжить. А когда после войны встретились и как-то к нему зашли, в деревне дома, уже после войны, я говорю: «Дядя Миша, помнишь, как ты подымал руку?» А он сидит уже в костюмчике, чистенький, дома в деревне после войны: «Ваня, ты нигде, нигде не говори, а то смеяться будут, что я, мол, подымаю руки». «Вот видишь, говорю, какая судьба твоя… Был, – я говорю, – в страхе гибели, а сейчас похож на человека».А другой в сапёрной роте был, блиндажей наделали, деревня тоже, километров, наверное, 7 от нашей деревни. Встречаю его, а он раньше был у комбайнёра помощником. «Здорово, Ваня!» Поздоровкались. «Что ты, слабый? – «слабый» на него я говорю. «Да мочи нет, заставляют рыть окопы, а у меня мочи нет. Хоть бы быстрее меня убило. Хоть бы я погиб». Вот смерти для себя люди желали. «Хоть бы не…» «Моли Бога!» «Не...». И всё же погиб. Он в боях не участвовал, этот человек, он блиндажи делал, укрепления делал, в сапёрной части работал. А вот заболел – и жить не хочется.