Поездка на дачу Хрущёва

Ну, это была не единственная встреча. Я помню одну загородную — она тоже произвела на меня глубокое впечатление. Во-первых, я впервые тогда увидел Ворошилова. Он стоял рядом с Ильёй Эренбургом, и они о чём-то спорили. Мне было очень интересно узнать, о чём же они спорят. Я как-то стеснялся подойти, но в то же время любопытство разбирало — потому что я впервые вижу и Эренбурга живьём, и Ворошилова. А разговор, как выяснилось, когда я всё-таки подошёл, хоть и стесняясь, был примерно такой: «Вам, Илья, нельзя курить трубку. Курить вредно», — говорил ему Ворошилов. А я-то думал, что там какой-нибудь серьёзный политический или философский разговор, потому что я тогда ещё считал, что Ворошилов — это Ворошилов. А оказалось — просто: «Курить вредно». Эренбург с юмором слушал и говорит: ЦНу вот, а я курил трубку — и ничего. И мои статьи читали во время Отечественной войны с удовольствием, на фронтах». А Ворошилов ему: «Нет, всё равно вредно. А самое главное — вы снижаете нам уровень жизни. Потому что по статистике уровень жизни у нас такой, а вот то, что вы курите — снижает его». Мне сперва показалось, что они шутят. Ну, надо же людям когда-нибудь и отдохнуть. Я подумал: не может быть, чтобы два таких видных человека всерьёз обсуждали такую ерунду. Но потом вмешалась в разговор Мариэтта Шагинян — и я понял, что это серьёзно. Они и вправду об этом говорили. И должен сказать, что тогда я испытал какое-то разочарование. «Такого не может быть», — подумал я и отошёл в сторонку. А потом всех нас усадили за столы — и угощали очень хорошо. Хрущёв сидел в торце, а столы стояли к нему в длину. Он был с окружением. Выходили в основном писатели, но были и художники, которые клялись ему в любви — к Советской власти и к нему лично. И честно говоря, могут подумать, что я это говорю с высоты прошедшего времени — но тогда было очень стыдно. Вот мне было ужасно стыдно. Потому что это была неприкрытая, пошлая... Даже не знаю, какое слово… Плебейство. Вот, другого слова не нахожу. Рядом со мной сидел Эренбург. Он недовольно подглядывал в мою сторону, а потом сказал: «А вы, молодой человек, почему не пойдёте полизать ему…» И он произнёс фразу, которую я повторять не буду. Я ничего не ответил Эренбургу. Это тоже меня обижало. А почему я должен уподобляться этим людям? И делиться с ним впечатлением — я не знал, кто он такой, а он не знал, кто я такой. Может, он меня за осведомителя принял — я ведь сидел рядом. Потом мне запомнилось: он позвал кельнера и сказал: — Вот к пиву, пожалуйста, принесите раков. — Простите, сегодня нет раков. — Пойдите и принесите раков! Тот пошёл — и принёс раков. Я удивился. Подумал: вот Эренбург — он знает здешние порядки. А меня тогда в лицо почти никто не знал. Честно говоря, я только начинал. Там знали Ромма, Юткевича, Калатозова — таких людей. А я был совершенно никому не известен. Поэтому многие на меня с подозрением смотрели.