Последние дни моего отца на Лубянке

Я работал в Институте экономики Академии наук СССР. Это уже после реабилитации — и отца, и моей — примерно в 1957 году. И как-то подходит ко мне старший научный сотрудник и говорит: «Племянник Урицкого сидел с твоим отцом вместе в камере. Если хочешь, можем прийти, он расскажет свои впечатления, как всё было». Ну, я, конечно, до сих пор никого не встречал, кто бы с ним был, и с удовольствием согласился. Пошли на эту встречу. Жил племянник Урицкого на Сивцевом Вражке. Он уже был очень болен, лежал, слабый, пожилой человек. Зашли мы к нему с этим старшим научным сотрудником. Он попытался встать с кровати, но сразу было видно — человеку тяжело. Я говорю: «Лежите, лежите». Подошёл, пододвинул стул. И первый вопрос он задал: — Скажите, вы были лётчиком-истребителем? Я говорю: — Я. — Ну хорошо, я так и надеялся. Потому что я вам сейчас расскажу. Отец о вас мне рассказывал. Он, говорит, тогда сидел вместе с Бубновым в одной камере. У Бубнова к тому времени следствие было тяжёлое, память плохая. Вот ночью на следствии, и он у меня всё спрашивал: «Скажите, вот в 917 году, в апреле, где я был? Что я делал?» Вот мы и вспоминали. И чаще, говорит, даже я, молодой тогда был, вспоминал какие-то события, восстанавливали, и так далее. Страшно переживал Бубнов. Следствие тяжёлое было. Но через некоторое время его забрали, и я остался один. Дня три-четыре прошло. Вдруг открывается дверь и входит какой-то мужчина — ввели его. Подошёл к кровати, лёг на неё лицом к стенке и молчит. Ну, понятно, человека только что арестовали, тяжело ему, переживает. Я не стал его трогать. Утром смотрю — приносят ему, как и Бубнову, получше еду и папиросы. Мне, например, папиросы не давали, и еда похуже была. Думаю: ну, значит, какая-то партийная шишка. Он глянул, повернулся и опять ни к чему не притронулся. Я ему говорю: — Слушайте, вы не беспокойтесь. Тут разберутся. Ничего страшного. А есть-то всё-таки нужно. Давайте покушаем. Он обернулся ко мне и говорит: — Вы знаете, я всё равно есть ничего не смогу. Просто в горло не идёт. А вы выберите, кушайте. Вы курите? — Курю. — Вот, берите, курите. Закурил сам. Мне, говорит, сразу в глаза бросилось: вот Бубнов до этого был, он настолько был сконцентрирован на этом следствии, что даже не спрашивал меня — курю я или нет. Видимо, думал, что я не курю, и никогда не предлагал мне папиросу. А я и не имел их. А тут — сразу человек предложил. Прошло некоторое время. Он всё так и не разговаривает, всё время лицом к стенке. Вдруг вечером открывается дверь, и: — На «П». Он поворачивается и говорит: — Постышев. Как только сказал «Постышев», у меня прямо как колом по голове стукнуло. Думаю… Смотрю — действительно Павел Петрович. Думаю: как же я его не узнал? Действительно Павел Петрович. Просто не думал, что могу его здесь встретить. Ну, его увели. Я переживаю. Думаю: как неудобно получилось. Вот он придёт — я скажу: «Павел Петрович, извините, не узнал». И действительно, через несколько часов приводят его. Совсем удручённый такой. Только вышли охранники, я сразу: — Павел Петрович, извините, не знаю, как так получилось. Я вас не узнал. Простите, пожалуйста. Он улыбнулся и говорит: — Ничего, ничего. Не извиняйтесь. Сейчас меня многие не узнают. Я говорю: — Да нет, Павел Петрович, не поэтому. Честное слово — не узнал. — Да что вы беспокоитесь? — говорит. — Я сам себя не узнаю сейчас. Вот посмотрю на себя и вдруг думаю: позвольте, да я ли это? С кем это разговаривают? Кто говорит? Я ли это? Сам себя не узнаю. А вы тут меня не узнали... Бросьте это. Ну, после этого у нас уже были разговоры. Я всячески его старался успокоить. Говорил, что разберутся. Не может быть — вы же ни в каких позициях не состояли, никаких улик нет. Разберутся, выпустят. Но Павел Петрович говорит: «Нет, меня такое заставляют подписать, что подписать это я никак не могу. А если я не подпишу — то меня уж тут не выпустят. Да и если подпишу — тоже не выпустят. Так что этот вопрос решён». Как-то днём Павел Петрович так же лежал, лицом к стенке. Вдруг вскакивает и — к окну. Смотрит. А окно уже тогда этими «намордниками» было закрыто, но небо было видно. Он куда-то наверх глядит. Я думаю: что такое? Подхожу к нему, смотрю туда — небо, как небо. — Павел Петрович, что вы смотрите? — Тсс… Слышите? — Ничего не слышу. — Как не слышите? Аэроплан летит. Я прислушался — да, где-то шум самолёта. — Ну и что? — Да понимаете… у меня сын — лётчик-истребитель под Москвой. Вот услышал, самолёт летит, и думаю — может быть, это сын летит. А потом подумал: а может, он тут за стенкой сидит. Может, уже и его арестовали? Вздохнул, лёг опять лицом к стенке. Допросы тяжёлые были, следствие тяжёлое. Каждый день после допросов настроение у Павла Петровича всё хуже и хуже было. И через несколько дней его забрали и перевели. Я теперь знаю, что это он попал в Лефортово с Лубянки. А сидели они на Лубянке. Больше он Павла Петровича не видел. Вот это, собственно говоря, действительно рассказ человека, который с ним вместе был.