Переделкино раньше и сейчас

Я там самый старый житель, потому что единственный, кто был там до войны. Я с 40-го года, это мой год рождения, и столько я живу в Переделкино. Поэтому для меня Переделкино – это не знаменитое писательское место, а Родина, потому что первый раз видел там весну, зиму, осень. Всё, что я первый раз увидел, было там. Поэтому я всегда говорю, что я не из литературного Переделкина, а из того, из пейзажа. Когда была война, детей почти не было. В 44-ом году был только я и ещё кто-то. Потом, постепенно, мы всё-таки учились зимой в школе и не жили там круглый год. Это всё-таки деревня. Людей, которых я знал тогда, сейчас мало кого знаю. Раньше все гуляли по кругу, не обязательно было идти к кому-то домой. Люди встречались на прогулке, разговаривали, это был театр. Сейчас этого нет. Во-первых, и сейчас таких людей нет. Вначале это было самое интересное, потом в основном замены. Люди ничем не хуже, но с теми больше связано. Раньше лучше знали писателей, были большие тиражи. Сейчас даже самых лучших писателей не всех знают, потому что читают плохо. Тогда, конечно, навязывали чтение – что-то проходили в школе, в библиотеках вбивали в голову. Я не говорю, что было лучше, но так получалось, что всех жителей Переделкино знали. На каждой улице был какой-то заметный человек. Была улица Серафимовича, я ещё помню Серафимовича, он умер в 49-ом, я уже учился в школе. Она никогда не называлась улицей Серафимовича, это была аллея «Классиков», там Женя Чуковский, Катаев, Леонов, его все знали. Или там, где жил Пастернак, улица Павленко. Сначала не было названий улиц, потом их сделали, но бестолково. Если улица Павленко, то дальше улица Горького, улица Гоголя. Погодин жил на улице Тренёва, а есть у нас улица Погодина, которая ведёт к станции. Не думаю, что все знают, почему она так называется. Конечно, тогда писатели были лучше обеспечены, но они не могли писать, чего хотят. Если же слушались начальство и делали то, что предписывалось, их жизнь была в какой-то степени обеспечена. Вообще-то писатель не должен быть обеспечен, это зависит от продажи книг. Обычно покупают лёгкое чтение. Представьте, жил бы Марсель Пруст, но кто бы покупал его книги? Это интересно, сама профессия меняется. Писатели служат идеологическому фронту и сделали много для пропаганды образа страны, как кино, изобразили. Многие думают, что так и было. Так не было, но люди этому доверяли, то есть для начальства писатель сделал очень много, для политики тоже. Поэтому они, так сказать, переиздавались большими тиражами, получали какие-то деньги, на которые можно было жить. Сейчас это невозможно, если тираж 3 тысячи, а больше почти не бывает. Бывает, допечатывается, получается 10, но это несопоставимо. Даже я застал время, когда книжки выходили тиражом 50 тысяч, 100 тысяч, у меня одна вышла 300 тысяч. Но это было давно. Для меня Переделкино – это действительно малая Родина. Пейзаж уже другой. Например, Пастернак писал много стихотворений о том, что видел из окна – поле. Но этого поля нет, застроили дачами богатых людей, и нет этого пейзажа. Этот пейзаж остался в стихах. Теперь кроме писателей живёт огромное количество людей, построили каменные дома. У писателей не было своих дач, это была арендованная дача. Это ещё у Булгакова, в «Мастер и Маргарите» писатели говорят, кому-то дали в Переделкино, а кому-то нет, и не дадут никогда. Это случайное стечение обстоятельств, что я там фактически родился и остался навсегда. Это редкий случай, так могло и не быть. Моя жизнь вся – приключение, могло быть так, а могло не так.