Человеческие отношения и творческие дискуссии с Андроном Кончаловским

Это было такое время и такой период, который, скажем… ну, может быть, это не очень интеллигентно и красиво звучит, но, допустим, меня знала большая часть кинематографического и театрального мира. И я тоже снимал, и Андрей меня пригласил, зная, кто я такой. То есть, по тем временам, если говорить про Андрона или про Никиту, это действительно в какой-то степени было и человеческое отношение. И, допустим, у того же Андрона – именно у Андрона, не у Никиты – я какое-то время приезжал к нему на дачу и снимал на даче всех: и дядю Серёжу, и Игоря Владимировича, и Наталью Петровну, и Андрея, и Никиту, и жён, и детей. С Андроном меня так свела жизнь – случай, судьба, Господь Бог. Потому что, в принципе, я хотел проходить практику свою ВГИКовскую – а у нас это принято на первом факультете – у Георгия Ивановича Рерберга. И пошёл на «Мосфильм» устраиваться к Георгию Ивановичу, ну, как там, ассистентом оператора. Но выяснилось, что, опять же – об этом мы уже говорили – без московской прописки никуда не берут. Мало того, мне ещё во ВГИКе сказали: «Так, ты откуда у нас? С берегов Невы? Вот на берег Невы и поедешь проходить практику». Правда, мне повезло, потому что я её проходил у Мити Долинина – тоже прекрасного оператора и чудного человека. Но тем не менее, я-то хотел у Георгия Ивановича Рерберга. Ну и тут мне судьба пошла навстречу, потому что Андрон тогда придумал снимать фильм в настоящих интерьерах. Перфекционист. То есть он тоже хотел, чтоб всё было наста... чтоб это не были декорации из фанеры, фундуса. Мы снимали в Павловске, в Царском Селе, в Петербурге и во всяких дворцах – императорских и великокняжеских. Всё было по-настоящему. Но все эти дворцы функционировали, допустим, днём в нормальном совершенно своём производственном режиме. То есть, допустим, они служили или были открыты как музеи для посетителей. Поэтому они могли предоставить съёмочное время только по ночам. Днём я проходил практику у Мити Долинина, а ночью снаряжался и ехал к Андрону. То есть, в данном случае – к Георгию Ивановичу Рербергу, у которого режиссёром был Андрон. Поэтому мы уже познакомились с Андроном там. Могу сказать – подружились. И он в какой-то степени действительно стал мне... ну, по крайней мере, я так его воспринимал – как старшего брата, которого у меня не существовало. И это было очень здорово. Потому что, допустим, Андрон мог мне позвонить, или я мог позвонить Андрону по какому-то делу. Такая зарисовка: он говорит – «Так, приезжай, приезжай на дачу. Я хочу, чтоб ты прочёл сценарий “Романс о влюблённых”». Я говорю: «Андрон, куда же я поеду, на ночь глядя? Тем более, у них же электрички не ходят». – «Так, возьмёшь такси – я оплачу». Красиво. Я беру такси и еду, значит, из Москвы на Николину Гору читать сценарий. Кстати, с этого всё и рухнуло. Когда я прочёл сценарий этого «Романса о влюблённых», он изначально был, как сказать... не парафраз... в общем, представьте себе: это был «Евгений Онегин» Пушкина, только переложенный Женей Григорьевым на кинематографический лад. Там, допустим... Я говорю: «Подожди, Андрон, а как сцена, допустим, дуэли – как она будет? То есть всё это происходит в наши дни?» – «Так. Они будут на двух мотоциклах съезжаться над речкой, а мостик должен быть такой узкий, что если кто-то из них, допустим, кого-то столкнёт – тот и погибает». Я говорю: «Подожди, Андрон, как можно... Ну хорошо, допустим, я не перфекционист. Или наоборот – я перфекционист. Я говорю: “Андрон, прости. Если это происходит в Средней полосе, как у Пушкина – речка... ну, даже если она глубокая, она спокойная – упали, выплыли и пошли дальше. Если это горная – значит, это не в России. Где-то... чтобы они погибли наверняка – да, на этих... Потом – почему на мотоциклах? Потом, мало того...”» – это я всё капаю на мозг Андрону – «...подожди, этот мостик должен быть такой узкий, действительно, как где-то на Кавказе, где шаг вправо, шаг влево – ты падаешь в пропасть и точно разбиваешься. То есть, ну, скажем так, почти по Пушкину». – «А это мы на съёмках решим потом». В общем, как-то я насторожился, потому что думал – всё это...