«Весна»

И вот после войны есть такая интересная вещь – это рубеж, начало 1950-х годов. То ли проникновение западной эстетики, какие-то книги. Потом, в чём дело: солдат пришёл из Европы домой. Он там много чего видел. Он в Дрезденскую галерею приехал. То есть сменилась какая-то общая атмосфера определённого времени. Тем более – страшного военного лихолетья. И вдруг она сменилась какими-то вновь возникшими образами. И здесь, конечно, надо вспомнить картину «Весна», 1952 год. Картина «Родник» в Ереванском художественном музее. Это девушка на коромысле, наливающая из родника. Вертикальная, очень красивая вещь. Она примерно два квадрата в высоте. Если ширина метр, то высота – два. А там, в этом 1952 году, вдруг объявилась какая-то нездешняя, неземная поэзия. Вроде бы, во плоти стоит девушка, течёт холодная вода, зелёный цвет кущ кругом – всё, что полагается у водоёма в летний день. Но в то же время это какая-то очень яркая поэтическая страница. Это поэтическое слово о жизни. Это не констатация, не портрет – это именно картина жизни. Какой-то милой, удивительной жизни. И недаром, спустя всего два года после этого, к картине «Родник» вдруг достаются опять эти эскизы «Весны». Она становится… Там поначалу был даже третий персонаж – муж. Он вышел в предбанник. Но исчезает, как многое в его картинах лишнее. И остаётся только этот удивительный дуэт образов: прекрасной женщины со струящимися волосами, обнажённой – на все времена, и этого трогательного, земного ребёнка с милой поджатой губкой. И вот какое странное дело – сочетание вечного образа женской красоты, совершенно не вызывающее никаких приземлённых эмоций, с образом земным – ребёнка. Он уникален, этот симбиоз, это сочетание. Эта «Весна»… Все пишут: «Да у него ещё в бане». Да не в бане это. Это весна, понимаете. Он открыл сзади пейзаж – с почти растаявшими долами, с деревенькой, с телятами на взгорьях. И вот этот снег – последний, мокрый, крупный, который освещает всё сверху каким-то своим последним прикосновением. Это надо было придумать такое интересное явление. Кстати говоря, с этим снегом – это заслуга Николая Аркадьевича. Картина стояла здесь, уже привезённая в мастерскую, готовая – вот-вот на выставку, завтра или послезавтра. А тут сзади и кровать, где Аркадий Александрович не уходил далеко от своих работ. Когда жил в Москве – тут и спал, и ел. Даже когда ему дали квартиру. И отец тоже, особенно поначалу, здесь спал вместе с ним. И вот они проснулись. А отец раньше проснулся, взял, нарвал из газет белых штучек и наклеил на картину. «Колька, стой, стой, стой, давай двигай, ну-ка эту сюда снежинку, эту сюда и эту тут». А потом отрывал и делал снежинку уже краской. Так что этот снегопад был срежиссирован. Но если вы посмотрите – на теле нет снежинок. Сырое было – нельзя было прикасаться, чтобы не испортить. «Вот потом, – говорит, – допишу». Но так и осталось без снежинок на фоне тела. Это было своего рода событие. Все были удивлены смелостью. Одно дело, если где-то на задних планах, на вторых ролях – обнажённое что-то там. А здесь вдруг – прямо в лоб, фронтально, наглядно. И здорово сделано. С точки зрения живописи она очень хороша – одно наслаждение смотреть, как написана. Каждый художник должен при взгляде особо воспринять эту эмалевую кладку живописи. И, кстати говоря, соблюдённая технология – ведь бывают такие засады! Вот сделал всё, а через две недели этот цвет почернел, потемнел, просел. Ты снова сверху навёл – а он опять, а там рядом ещё хуже. Засада страшная. Господь спас его здесь. Может быть, потому что он сам часто делал грунт под свои картины. Я знаю, как это делать – по Рербергу или Киплингу. На рыбьем клее, на осетровом. Всё на водяной бане. Это одно удовольствие – сделать холст, загрунтовать, а потом на нём писать. Это ни с чем несравнимое удовольствие. Он себе в этом не отказывал.