Выбор жизненного пути. Знакомство с Николаем Николаевичем Покровским

Естественно, поскольку музыкантов там было практически мало, сразу же появились знакомые, друзья, опять же родители моих учеников, которые всегда с очень большой заинтересованностью относились к новым людям, к новому человеку. И сразу же возникли вопросы: а что, собственно, я собираюсь делать? Ну как что? Учиться дальше, учиться, учиться и учиться. И тогда мне один умный человек, на самом деле умный и высокообразованный, ну просто действительно вот такого леонардовского типа человек, Абрам Ильич Фет, сказал: «Аля, в высшее учебное заведение нужно поступать только тогда, когда вы точно знаете, чем Вы хотите заниматься. Если же этого не знать, то у вас вполне приличная профессия. Можете всю жизнь преподавать в музыкальной школе – это будет замечательно». И я так это выдохнула и говорю: «Я не знаю, чем я хочу заниматься». И вот тогда он меня начал знакомить со своими друзьями – даже не коллегами, а именно друзьями, связанными с гуманитарной сферой. Я у многих людей побывала тогда в гостях. И знаете, что меня потрясло? Они были настолько щедры, настолько увлечённо рассказывали о своей профессии, давали мне почитать книги, которые издавались ещё до революции. Можете себе представить, какая это ценность. Я всё это возвращала, слушала, и понимала: «Да, это всё очень интересно, но нет, не моё». И вот в один прекрасный момент дочка Фета зовёт и говорит: «Аля, приходите. Папа сказал, чтобы Вы обязательно пришли, потому что там будет человек, который Вам точно будет интересен». И это было осенью. А осень под Новосибирском – совершенно удивительное время. Время, когда яркая листва – жёлтая, оранжевая, какого-то особого светло-зелёного тона, яркое солнце… Совершенная красота, необыкновенная. Я вхожу и вижу: спиной к окну сидит большой-большой человек, с такой чёрной бородой, с очень внимательными чёрными глазами и лохматыми бровями. Он рассказывает. Даже не заметил, что я пришла, только поздоровался и продолжал говорить о том, в каких экспедициях они со студентами были, какие книги нашли, что привезли. А привезли они действительно настоящие открытия. Вот, например, был такой удивительный человек начала XVI века – афонский монах Максим Грек. Его осудили, как сказал Николай Николаевич, это был первый человек, которого осудили за шпионаж в пользу Персии, Китая и ещё какой-то страны, не помню сейчас. Так вот, Максим Грек пострадал за то, что не благословил второй брак великого князя Ивана, потому что это было нарушением норм: если венчаный – значит, до смерти. И за это он пострадал. Но об этом судном деле было известно лишь кусочками, потому что только отдельные фрагменты существовали в записи. И вот у старообрядки, у наставницы общины, вдруг обнаружилась огромная книга с полной записью судного дела Максима Грека. То есть буквально писарь записывал всё, что происходило во время суда: кто что говорил, как отвечал Максим Грек, какой ему вынесли приговор – всё было в этом томе. И она рассказывала, как спасла эту книгу. И вот он об этом обо всём рассказывал. Как эта наставница, будучи десятилетней девочкой, спасла книгу из костра, куда чекисты сложили все книги и иконы старообрядческой общины. Всех людей выгнали из изб, поставили вокруг этого костра и зажгли книги, иконы. Можете себе представить, какой это был ужас? А эта девчонка говорит: «Я юркая была, между их ног проскочила и палкой две книги выкатила из костра». И одна из них была как раз той самой книгой о Максиме Греке. Когда её опубликовали – это было настоящее научное открытие. Дальше он стал рассказывать о том, как они были в скиту, что такое скит, с какими насельницами познакомились, об их истории. Я слушаю и думаю: «Да это же просто сюжеты из книги Мельникова-Печерского! Совершенно точно. „В лесах“. Неужели это до сих пор существует? Я и представить не могла! Ведь это то, о чём писал Мельников-Печерский, а речь идёт о XIX веке, начале XIX века, а тут – 60-е годы XX века. Этого быть не может». А дальше Николай Николаевич посмотрел на меня и сказал: «А вы знаете, мы приносим очень много книг, и со всеми рукописными книгами мы в состоянии разобраться. Но у нас сейчас пошли музыкальные книги, и что с ними делать – мы не знаем». И вот тут-то меня как будто кольнуло. Я сказала: «А можно посмотреть?» – «Да, – сказал он, – завтра у нас день работы, приходите». И я пошла. Пришла, и он положил мне в руки рукопись. Я её до сих пор помню – чувствую её вес, помню, как она выглядит: в бархатном фиолетовом переплёте. Я открываю – чуть желтоватая, очень толстая бумага, почерк не скоропись, какой-то другой. Знаки, которых я никогда не видела. И ещё лист разделён пополам: на одной стороне написано «Лицы, 3 знака», а на другой – «Разводы». Эти три знака, я поняла, объясняются более подробно. Я посмотрела – и всё. Я поняла, вот ради чего нужно учиться, вот зачем вообще нужно учиться. Он мне показал много разных рукописей. И я сказала: «Я хочу этим заниматься». Он спросил: «В каком плане?» Ну, я как прилежная студентка говорю: «В плане курсовой работы». Он сказал: «Нет, это меня не устраивает. Если заниматься – то всерьёз». Я ответила: «Хорошо, я буду заниматься всерьёз». И с этого началась моя совершенно сумасшедшая жизнь: консерватория – дневное отделение, музыкальная школа – 40 часов педагогических, университет – я ходила к Николаю Николаевичу на лекции, лаборатория, где нужно было учиться работать с рукописями, и ещё одна большая библиотека – ГПНТБ новосибирская, где мне в виде исключения разрешили работать и с рукописями, и с книгами. В общем, это был совершенно сумасшедший год.