Уроки Марины Тимофеевны Семёновой

Начал он работать с Мариной Тимофеевной Семёновой. Она была уже дама пожилая, уже очень мало танцевала на сцене и в основном гастролировала. Для чего? Потому что ей нужно было покупать кооперативную квартиру. И вот они. У них разница была, по-моему, чуть больше даже 20 лет. И Леонид Тимофеевич её звал тётя Марина. И получилась практически анекдотичная ситуация, потому что старший брат танцевал с Галиной Сергеевной Улановой, а Леонид Тимофеевич танцевал с Мариной Тимофеевной Семёновой. То есть это были две ученицы Вагановой, которые были диаметрально противоположные по своему темпераменту, по подаче, по взглядам на искусство, по тому, как они себя преподносили. В общем, луна и солнце советского балета. И вот Леонид Тимофеевич, который имел эти замечательные руки, Марина Тимофеевна быстро это ощутила и сказала: «Мальчик, иди сюда. Вот твой старший танцует с Галей, а ты со мной будешь». А она уже была в это время, так сказать, не... Ну, она никогда не была худой, а тут она была дамой плотной. И, конечно, молодому выпускнику, человеку, который только пришёл со школы, у него была колоссальная нагрузка. Мало того, что это руки, эта грудная клетка, это ещё и колени. Он всё время должен был на полу приседать, вытягиваясь и поднимая её. То есть он, конечно, ещё и там поднадорвался. И вот они начали ездить по гастролям. А что это были за гастроли? Это были клубы, это были какие-то концертные площадки, но это были и театры. И когда Леонид Тимофеевич начал с Мариной Тимофеевной танцевать, он говорит: «Ир, ты знаешь, она меня стольким вещам научила. Она научила меня, как правильно с балериной работать, как её держать, как её подавать, как не высовываться, как её преподносить так, чтобы публика никого, кроме неё, не видела». И он очень смешно рассказывал, как они начали репетировать «Лебединое озеро». Там есть момент, когда балерина по диагонали делает так называемые селёдки. Она в арабеске встаёт, полуприсев, а партнёр сзади, и там «та-там, та-та-та-там», и она должна пропрыгивать вперёд, а он её за талию как бы проносит. И вот они в зале репетируют, а Марина уже в общем достаточно плотная была. Он говорит: «Я её волоку из последних сил. Она ко мне поворачивается и говорит: „Ты чё делаешь? Ну-ка возьми меня за трусы“. Я говорю: „Как это?“ – „Так это“.». А пачка одевается, ну и здесь как трусики, она же целиковая. А раньше там, ну и сейчас тоже, нашивались более короткие, чем верхний слой, куски марли. Раньше ж марлёвые были пачки. Они стирались, крахмалились, нейлона никакого не было. И на этих трусиках тоже нашивались кусочки, чтобы такая была ровная пачечка снизу. И она говорит: «Ну-ка, хватай меня под пачкой, здесь за трусы. На па-пам поднимай меня одной рукой и второй сзади за трусы – так я буду плыть». И, короче говоря, он говорит: «Когда мы попробовали, было вообще другое ощущение движения. Она не скакала, как вот эта бедная селёдка, она уже плыла по воде». Другой момент – она, конечно, очень была своенравная. И если ей что-то во время дуэта было неудобно, она могла прямо на сцене ему наподдать. «И вот однажды, – говорит, – мы танцуем “Лебединое озеро”... Он, как правильный кавалер, встаёт сзади неё, чтобы его не было видно за ней, а она должна взять, замахнуться ногой и потом руки вот так вот сложить. Ну чтобы... Он же её руками держит, чтобы просто не убить его своей рукой – там размах бешеный, там надо 12 пируэтов делать, это же какой форс надо брать. «И вдруг, – говорит, – она вот эту руку не складывает сюда и со всей силы мне даёт по физиономии. Я, – говорит, – думал, что у меня голова отвалится. Я, – говорит, – просто на её счастье вовремя остановился, я успел её подхватить. И когда я понял по её лицу, что она это сделала специально, то к концу адажио, а у нас, – говорит, – такая была поддержка... Ну, это классическая редакция “Лебединого”, когда балерина ножки складывает и так столбиком заваливается, а партнёр её поддерживает. И я, – говорит, – Ирка, так сжал ей рёбра, что она “эээ” сделала. Выходим, – говорит, – за кулисы. Она злобная ко мне идёт: “Лёня, это что было?” А он говорит: “Тётя Марина, а вы что сделали?” Она: “Ну, ты меня плохо держал”. Он говорит: “Я на неё посмотрел и сказал: ‘Никогда больше так не делайте – у меня рёбра болят’. А она ведь была после какой-то автомобильной аварии. Я говорю: ‘И вы больше так, тётя Марина, никогда не делайте’”. То есть она его учила очень жёстко. И он у неё учился вплоть до анекдотических каких-то случаев. Они танцевали, кстати, и в театрах тоже – в Киеве, в Одессе. Вот он рассказывал поразительные совершенно истории. А в Киеве, значит, как полагалось на гастролях... Они были артистами Большого театра, огромные афиши, есть фотографии. «И вот, – говорит, – приходим, и надо было в театре проставляться. Ну, для рабочих сцены бутылочку, значит, поставить». А всеми деньгами, которые они получали как пара, заведовала Марина Тимофеевна, и она отдавала своему партнёру столько, сколько считала нужным. Я говорю: «А как, а вы не спрашивали?» Он говорит: «Я никогда это не обсуждал. Это всё, – говорит, – было так: вот сколько даст – на том и спасибо». «И однажды, – говорит, – когда мы в Киев приехали, выходим мы после репетиции со сцены. Меня, – говорит, – какой-то рабочий дёрнул: “А проставиться?” Я говорю: “Хорошо, да”. А у меня, – говорит, – в кармане мышь повесилась, ничего нет. Я начинаю думать, как мне у Марины...» А до этого были какие-то концерты, она ему денег не давала. «Думаю: как бы мне у неё попросить денег-то? Думал, думал, думал, наконец, – говорит, – стучу в её номер: ‘Тётя Марина?’ – ‘Что?’ – ‘Можно войти?’ – ‘Входи. Что надо?’ – ‘Тётя Марин, мне нужны ботинки’. – ‘Какие тебе ботинки?’ – ‘Ну, у меня ботинки поизносились. Может, вы мне дадите денег, я пойду ботинки себе куплю’. – ‘Уу, ботинки? Ну хорошо, выйди’». Он выходит, через минуту она к нему появляется и говорит: «Ну, пойдём те ботинки покупать». И он говорит: «И припёрся я за кулисы театра с ботинками – надо было видеть, как на меня смотрели мужики. Я, – говорит, – не знал, куда мне деваться. Ну где ж это? Где взять? Если вместо всего у меня теперь пара новых ботинок». И вот Семёнова, которая дала ему эту науку, позволила ему быть желанным партнёром и Головкиной, и Майи Плисецкой, и Галины Сергеевны Улановой, и Риммы Карельской, и Марьяны Боголюбской. Он танцевал со всеми балеринами, и все его обожали, потому что он обладал всеми достоинствами партнёра: он не высовывался, он прекрасно держал, и балерина могла быть уверена, что она не будет, что называется, опозорена, её не завалят, её не уронят.