Борис Полевой. Воспоминания о Нюрнбергском процессе

Естественно, он был в Нюрнберге, потому что я даже не знаю, выступал он свидетелем или нет, но он был первым иностранцем, иностранным журналистом, а может, и просто иностранцем, который вступил на землю Освенцима. То есть это было… Отец многое перевидел, и это было даже не то, что страшно – это было непонятно, как такое может быть. И он тогда написал свою статью «Фабрика смерти». «Правда» напечатала, а «New York Times» – нет. Сказали, что Красные опять что-то подвирают. В общем, мы наблюдаем сейчас то же самое. И он сидел там. Что было на Нюрнбергском процессе – я думаю, никто не знает, потому что там тоже было много уровней этого процесса. Я вам приведу один пример: Нюрнбергский процесс мог закончиться, не начавшись, после речи Геренга. Он вышел и сказал: «Господа, в чём вы нас обвиняете? Вы говорите, что мы изобрели концентрационные лагеря. Нет – это изобрели англичане во время второй англо-бурской войны, когда английские войска не могли справиться с партизанами. Эти буры там сидели. Что они сделали? Они просто окружили колючей проволокой какую-то территорию, туда загоняли жителей. Мужики – в лесу, а женщин и детей загоняли за колючую проволоку и не давали им есть. А пить давали через день. Это не мы сделали. Да, эти буры выходили – их расстреливали. По-моему, семьи даже не трогали, по крайней мере так говорили. Так а мы-то чем отличаемся? Это не мы изобрели – это изобрели ещё до нас. И генерал Китченер, который это всё внедрил, получил от английской королевы самую высшую награду. А чего вы к нам пристали? Вы говорите, что мы евреев не любили – ну, каждый любит, кого хочет, и не любит, кого не хочет. А что в этом нового? Вот посмотрите в зал – стоят эти самые американские охранники и всё такое. Здесь и белые, здесь и чёрные. И не дай Бог, чёрный солдат сядет на одну лавку с белым – неизвестно, что с ним станет, категорически запрещено. Но у нас то же самое с евреями. Ну при чём?». И так он начал проходиться по всему. Ах, у нас лагеря были, в которых люди очень часто умирали – конечно, были. А вы посмотрите, что французы творят в этой Гвиане – у них там тоже каторга. Продолжительность жизни там гораздо меньше, чем у нас. А британцы то же самое делают на Андаманских островах. Вся эта постановка вопроса была для наших, которые прошли эти деревни, где убивали и евреев, и украинцев, и белорусов, и ещё кого-то. У нас был взгляд на это другой. Потому что для американцев и англичан – они лично знали всю эту публику, которая сидела, они с ними в гольф играли. А для нас это всё было дико, для нас они были звери. И поэтому было очень трудно всё это воспринимать. К тому же, там постоянно шли какие-то закулисные договорённости. Герингу разрешили яд принять – вроде как он случайно это сделал. Да, он писал какие-то заметки, отправлял. Не там, а уже вернувшись, писал книги о Нюрнбергском трибунале. И очень много он описывал людей, которые там были, и как они себя вели. Есть ещё один уровень, который я не могу сейчас… но который интересный. Про него даже фильм сняли, многосерийный. Только там был не майор Кампов, а майор другой. Там такие красивые женщины. Самое смешное, что многое из этого правда. На самом деле, одна из его работ – понять хотя бы, кто такие эти журналисты. Они там выпивали, закусывали и всё такое. А люди они совсем другие. Вроде те же, но другие. И воспринимают всё по-другому. То есть, когда отец говорил, что Геринг удивлялся, что никто не сядет на одну скамейку с негром, – а если тот плюхнется, то его повесят на первом дереве. Это считалось нормально. И вот это для него была большая школа, потому что он работал с людьми.