Мой педагог, лев Дмитриевич Михайлов

Я пришёл поступать в ГИТИС. Я его не знал, и мне казалось, что главный режиссёр Театра имени Станиславского и Немировича-Данченко – красивое длинное название, но как-то не очень известное. По крайней мере, в городе, где я вырос, в Ташкенте. Я читал что-то о театре, но это всегда казалось вторичным по сравнению с чем-то большим. А теперь, и не только сейчас, я понимаю, как мне повезло, что я попал к нему в мастерскую, что мы встретились. Именно Лев Дмитриевич помог мне понять, что такое эта профессия, что такое режиссура музыкального театра. Он, собственно… Yу, это задача любого режиссёра-воспитателя, который воспитывает студентов, но и не только студентов. Немирович-Данченко говорил, что режиссёр – это ещё и учитель-воспитатель актёров. Но Лев Дмитриевич помог понять меня самого, он раскрыл меня. Эти пять лет до сих пор, несмотря на прошедшее время, помнятся очень живо. На консультациях мы встретились, и сразу – своим каким-то нестандартным видом: высокий, длинный, с прямой спиной. Активно не сидящий профессор, который не ждал, пока кто-то что-то раскроется, а сам всё время побуждал нас, призывал. Он сам вышел и прочёл половину «Графа Нулина» наизусть. Не просто прочёл, а сыграл. Он поощрял всячески, и когда кто-то из абитуриентов вдруг прочитал строчку необычно, неожиданно, он сразу, как орёл, сидел и смотрел – и ты понимал, что это ему нравится. Вообще, в его природе, в его педагогическом методе было одно важнейшее качество: он никогда не был заурядным на занятиях. Ты приходишь после тяжелейшей репетиции, после тяжелейших взаимоотношений в театре, которые нужно как-то разруливать – с дирекцией, актёрами, вышестоящими органами, нижестоящими профсоюзными деятелями или кем-то ещё. И после всего этого он приходил к студентам на вечернее занятие так, как будто бы вот здесь и сейчас произойдёт чудо. И он готов был в этом участвовать.