Итальянский натюрморт. Виктор Никитич Лазарев и Михаил Яковлевич Либман

Более того, на первом курсе я писала курсовую о натюрморте, и диплом я писала тоже о натюрморте – об итальянском натюрморте. Так что здесь тоже какая-то вроде бы верность. Хотя самой идеи верности никогда не было. Наоборот, мне всегда хотелось заниматься разным. Но само итальянское искусство даёт эту возможность, потому что большего многообразия, чем в Италии, представить себе невозможно. Не говоря о том, что я писала диплом об итальянском натюрморте – теме, которую тогда только-только начинали изучать итальянцы, а за пределами Италии ещё никто. И мой руководитель Виктор Никитич Лазарев был страшно против этого. Сам он не любил итальянское барокко, считал, что XVII век – это упадок итальянского искусства и там уже ничего интересного нет. Даже Караваджо не вызывал у него большого интереса. Тогда как северных художников он любил – и Рубенса, и Рембрандта, и Веласкеса, конечно, и так далее. Поэтому мой интерес к барокко он не разделял абсолютно и всячески настаивал на том, чтобы я отказалась от этого. Мало кто понимает, наверно, почему меня интересовал итальянский натюрморт. А тему придумала не я – мне её порекомендовал человек, которому я тоже многим обязана в жизни, Михаил Яковлевич Либман, много лет работавший в музее. Но к моменту, когда я уже пришла в музей, он ушёл работать в Институт истории искусств на Козицкий. Занимался он в основном Германией, но отчасти и Италией – какие-то мастера, какие-то явления в Италии его интересовали. Во всяком случае, ему это было интересно. И он понимал мой интерес к барокко. Он, наверное, был единственным человеком, который меня в этом поддерживал. Именно он порекомендовал мне эту тему. И тогда как раз только вышла первая монография об итальянском натюрморте. Мне было очень интересно, потому что это материал, полный загадок. Всё дело в том, что думают, будто натюрморт – это про красивые фрукты, цветы, кружевные салфетки. Ничего подобного. Это искусство очень серьёзное и очень формальное. Надо вспомнить Сезанна, то, что он говорил, – как натюрморт становится совершенно исключительным полем для экспериментов в эпоху авангарда, в начале XX века. Начинается это с Сезанна и затем продолжается авангардом начала века – и в России, и не только в России, и в той же Италии, и так далее. Потому что натюрморт, где нет живых людей и животных (хотя в старом натюрморте животные могут быть, а также может присутствовать фигура человека, но это уже другое), – это мир действительно неодушевлённых вещей. Ведь с неодушевлёнными вещами можно делать всё, что угодно. Следовательно, вы там играете с формами – круглыми, изогнутыми, цилиндрами, кубами и так далее. Собственно, Сезанн это всё сформулировал. И надо сказать, что в Италии натюрморт в своём лучшем, высшем проявлении – именно такой, формальный. Не весь, но лучшая магистральная линия именно такая. И это как раз очень интересно.