Оккупация. Отношение к немцам

Беженцев полно, люди бегут все к Москве и надеются на то, что уж Москву-то не сдадут, и поэтому прятаться хотя бы, а все дома заняты. Одна украинка там была – такая говорунья, и требует от хозяйки в доме, где мы остановились с родителями, дайте ей полотенце, чтобы встретить немцев с хлебом с солью. Заходит переводчик, которого мы почему-то все считали нашим русским, говорит ей: «Немцев уговаривать ни о чем не надо, они сами возьмут всё, что им нужно», а мой папа даже в одном доме не захотел быть с этой женщиной рядом, перешли в другой дом. Но это уже был вечер, ложимся спать, на утро наши бомбят эту деревню. Меня положили рядом с хозяйской дочерью, соскакиваем с ней, осколок пролетает перед глазами у меня. Хозяйская дочь, она всегда считала, что я спасла её от смерти, потому что не было бы меня, она выше меня, в общем, она думала, что она могла попасть под этот осколок. Этот горячий осколок из шкафа мы вытащили. А немцы нас, конечно, за людей-то не считают, поэтому они творят всё, что хотят. Забегает немец, ищет-ищет что-то, нашёл чугун, сел оправляться. Я стою у окошка, смотрю прям на него в глаза, наплевал он, ни на кого из нас не реагирует. Забегает хозяйка дома, говорит: «Срочно надо найти, заставили много картошки наварить!», я говорю: «Вот в этом чугуне и варите». «Но тут же...» Я говорю: «Вот именно здесь вы и варите». Застолье у них, это вечер, они наелись, напились своего шнапса, хотят танцевать, а музыки нет. «Шения, пой!» – мне, Шения – это Женя. «Шения, пой!» Ну я молчу, пистолет под нос: «Шеня, пой!», ну Шения начала петь, что же делать: «То не тучи, грозовые облака...», такая была песня. И перед куплетом, где говорилось «красный маршал Ворошилов погляди на казачьи богатырские полки», забегает этот переводчик, ну конечно, заорал на них, разогнал всю эту компанию, так что я до этого куплета не дошла.