Авианалёт. Жертвы

Ну, в общем, ну вот здесь мы ехали, ехали. Езерище, где нас бомбили, недалеко, по-моему. Мы ехали как-то не очень долго. И вот вдруг наш эшелон останавливается совершенно в поле, сплошное поле, останавливается, непонятно из-за чего. И вдруг, значит, такой проходит шум, и все кричат, что нас бомбить собрались. И единственное, что я помню, что шумели в вагоне, о том, что паровоз отцепился и уехал. Это первый был, между прочим, эпизод, потом-то это всё повторялось. А здесь отцепился – и уехал этот паровоз-то. Уехал, и эшелон остался совершенно в этом поле. И здесь налетело, я не знаю сколько было самолётов, но один точно я видела. До сих пор у меня перед глазами это всё. Значит, все ринулись из вагонов и побежали. И побежали куда-то в сторону лесочка или болота, там что было, я не знаю. Они туда побежали, взорвалась там бомба, бросили бомбу вот там, потому что поднялся целый такой шквал высокий. И мы последние оказались, наша семья. И вот моя средняя сестра выскочила, и растянула руки буквально перед нами всеми и закричала так, чтобы было слышно, что мы никуда не уйдём. Она видела это всё. И мы сели под вагон между колёсами. Вот между колёсами, и мы наблюдали между колёсами. И здесь вот лётчик спускался очень-очень низко, сидел там немец за пулемётом. И кто бежал, он, пока не пристрелит, он не останавливался. И вот так вот они использовали всё: и пулемётные, и бомбы, и всё это. Ну и отстрелялись, я не знаю, как долго это продолжалось, это было что-то жуткое и страшное. И после этого, значит, улетел. Улетели они, стало очень тихо, только стоны и вопль, крики и шум, плач. Все кричали: «Доктора!» Все кричали: «Доктора!» Кто там был доктор, я не знаю, но вот оказался студент третьего курса мединститута. Оказывается, он какую-то помощь, видать, оказывал. В общем, всё. И этот крик, шум сколько-то продолжался, и вдруг все закричали: «Наши летят, наши летят». А это летел немецкий самолет. Потому что, когда он пролетал, было видно вот эти знаки. Но слава Богу, у него, видать, нечем было в нас стрелять. Он только пролетел над нами – и улетел. Ну и здесь стали в вагон трупы таскать, и кто погиб, и раненых. Ну, из нашего вагона ранена была только одна женщина. В других вагонах я не знаю. Её принесли на этой лесенке, которую построили. В общем, живот у неё был весь вывернутый, все кишки были наружу. Как врач, я сейчас понимаю, что там было – осколок попал в брюшную полость. Волосы были рассыпаны, она была ли жива, я даже сейчас и не знаю, может быть, она уже жива не была. У неё остался муж и двое детей, маленькой было два годика девочке. И, в общем, когда собрали все вот эти остатки, подошёл этот паровоз. Все побежали восстанавливать пути перед эшелоном. Прежде всего, как потом выяснилось, немцы бомбили пути, чтобы этот эшелон остался такой незащищённый. Они восстановили более-менее рельсы, откуда они взяли чего, не знаю. Факт тот, что подошёл этот паровоз, и мы поехали, уговорили... Ну, не буду уж говорить, что там было. И в общем, мы поехали дальше. И мы поехали в сторону Невеля, потому что мы ехали, в сторону Ленинграда, на север. В Невель мы приехали вечером поздно, масса эшелонов, темно. Кто-то подъехал и стали убирать вот этих трупов, и вот эту женщину вынесли. Но её муж и дети остались в вагоне. И мы поехали дальше. И так несколько раз нас бомбили. Бомбили, но не так, как здесь. Нас бомбили, но вот, оказывается, потом уже, прочитав в журнале, я узнала точно, что за нами, буквально на следующий день, заходили немцы, по всему нашему пути. Каким образом мы не попали в их лапы, я даже сейчас представить не могу. Чудом, буквально чудом.